Страсти по графу де... ч.2. Семь лет спустя.

Глава 8. В гнезде попаданцев.

Военный летчик Михаил Николаевич Нестеров чудом выжил при испытании нового аэроплана, но по излечении был признан врачебной Комиссией годным только лишь к нестроевой. Доктора утешительных прогнозов не давали: подвижность в шейном и поясничном отделе позвоночника сильно ограничена, может быть, когда-нибудь, будем надеяться, хорошо бы… о фронте пришлось забыть, о полетах тоже, надолго, если не навсегда. Михаил с трудом добился назначения в Гатчинскую военно-авиационную школу, которую окончил перед войной, ненамного позже старшего брата, погибшего в том же четырнадцатом при воздушном таране австрийского аэроплана. Помогал вдове с племянниками, оставшимися в Нижнем, пока после февраля семнадцатого не начались перебои с жалованьем.
Временное правительство Гатчинской школой интересовалось мало, а большевики как-то зачастили. В тот раз в кабинет начальника школы вызвали и его. За столом сидел чернявый, сухощавый человек, с клювообразным носом над жиденькими усиками, тонкими губами на желтоватом лице, неопрятными черными, всклокоченными волосами, широкие скулы растягивают тяжелый, низкий подбородок, рогоподобные лобные кости над висками, большие уши и козлиная бородка. Даже нечасто бывавший в революционном Питере Нестеров не засомневался: на черта смахивает, не узнать – невозможно!
- Присаживайтесь, Михаил Николаевич.
Он сел на стул, стараясь аккуратней расположить позвоночник, все еще дающий о себе знать.
- В связи с угрозой германского наступления на Петроград принято решение об эвакуации вашей школы в Самару. Первый поезд будет оправлен завтра.
А голос - заслушаться можно, как обволакивает! И без акцента, по-русски чисто говорит.
- К вам же, Михаил Николаевич, у меня другое предложение.
Большевик встал из-за стола, выпрямился во весь невеликий рост:
- Как вы смотрите, чтобы отправиться в Екатеринбург?
Господи, это еще зачем? И ведь молчит, ведьмак проклятый - как в театре, паузу держит!
Не дождавшись ответа, Лев Давидович Троцкий обошел стол начальника школы и приблизился к Нестерову, стал почти рядом, опершись нижней частью спины на высокий предмет обстановки, изобразив телом сильно тупой угол.
- Вы, Михаил Николаевич, если не ошибаюсь, приятельствовали с ныне покойным Сергеем Любавиным?
- Не ошибаетесь. Мой друг, поручик Любавин, погиб, как герой, в воздушном бою, в одиночку атаковав два вражеских аэроплана и сбив один из них, награжден…
- Я редко ошибаюсь, Михаил Николаевич, надеюсь, не ошибся в вас.
Нестеров в упор взглянул в небольшие пронзительные черные глаза за резкими стеклами очков: окаянный революционер производит впечатление, что не остановится ни перед чем, пока не получит желаемого. - Мне бы хотелось, Михаил Николаевич, чтобы вы нашли в Екатеринбурге отца вашего друга, профессора Екатеринбургского горного института Дмитрия Сергеевича Любавина. Нашли, помогли, чем могли, подружились, уговорили перебраться в Москву.
- Зачем?
- Я готов создать все условия, чтобы профессор мог продолжить свои научные изыскания.
- Вы полагаете, Дмитрий Сергеевич будет более внимателен к уговорам друга погибшего сына?
- Я полагаю, что друг покойного сына захочет помочь его отцу в нелегком труде ученого в наше неспокойное время. Вы, ведь, знакомы с профессором заочно, по письмам, если не ошибаюсь? Вот, и познакомитесь лично. Пожилому человеку трудно путешествовать в одиночку, считайте, вы прикомандированы к ценному для революции специалисту.
- Для революции?
- Безусловно, и я не забуду вашей услуги, Михаил Николаевич, поверьте.
- У меня есть выбор?
- Выбор всегда есть, Михаил Николаевич.
Нестеров заглянул в демонские глаза. Выбора, точно, нет.
- Вот и отлично, Михаил Николаевич. Я в вас не сомневался.
Нестеров коротко, по-военному, кивнул, поднявшись, и назавтра с мандатом Троцкого и пайком на дорогу выехал в сторону Урала, добравшись до Екатеринбурга меньше, чем в десять дней. Нашел Дмитрия Сергеевича, квартировавшего по Вознесенскому проспекту, не сказать, что в добром здравии. То есть, физически мужчина пребывал в относительной крепости, а насчет психического здоровья, к несчастью, сомнения появились почти сразу, как только профессор поделился мнением о вероятности перемещений во времени и пространстве, произведя оценку масштаба этого явления природы. Любавин полагал, что, за последние несколько столетий не раз появлялись путешественники, каким-то образом покинувшие свое время, и переместившиеся куда-либо еще, приводил примеры и факты, иные широко освещавшиеся в науке, но без такого невероятного толкования. Слушать с раскрытым ртом Нестерову мешало осознание того, что после смерти сына профессор мог повредиться в уме, но он слушал и даже пытался вникнуть в то, что казалось бредом гениального ученого. Более всего терзала мысль, что большевики были наслышаны о любавинских теориях, иначе, зачем бы его, Нестерова, послали в Екатеринбург? Свои рассуждения Дмитрий Сергеевич излагал хоть эмоционально, но вполне логично. Нечаянный его слушатель и хотел бы, да не сумел возражать, оставалось только внимать, подыскивая контраргументы, слабые с любой точки зрения, даже, со своей собственной.
Жалованье профессора математики учительского института, готовящего народных учителей для Пермской губернии, выплачивалось крайне нерегулярно, его и так не хватало на него самого и бездетную вдову-солдатку, давно помогавшую Дмитрию Сергеевичу по хозяйству и проживавшую в соседнем доме. Еще один лишний рот поставил профессора на грань катастрофы, и теперь, уже практически ежедневно, Нестеров с утра толкался по екатеринбургскому рынку, то меняя вещи на продукты, то пытаясь подработать, починив примус или еще что, нужное по хозяйству. Зачастую старания не приносили успеха, зато слухов Михаил набирался разных, и все – один страшней другого! С момента приезда Нестеров не сталкивался с представителями новой власти, и уже начинал думать, что пославший в Екатеринбург Троцкий о нем запамятовал. Мало ли забот у Демона?
В тот день бывший поручик вернулся к вечеру, умудрившись раздобыть немного съестного. В прихожей встретила заплаканная солдатка:
- Дмитрию Сергеичу худо!
Нестеров бросился в комнату профессора. Любавин, с трудом приподняв голову от подушки, торопливо прошептал:
-Голубчик, Миша, не приближайтесь…
- Я за доктором!
Дмитрий Сергеевич, похоже, его уже не услышал. Михаил выскочил за дверь. На соседнем дворе стучало сразу несколько молотков, городя возле дома второй забор, возле новенького автомобиля – двое, в кожанках, с маузерами в деревянной кобуре, пристально взглянули на Нестерова, который постарался не встретиться с их подозрительными взглядами. Не смотришь в глаза, собака и не кинется.
Доктор вынес вердикт:
- Госпитализацию не предлагаю, в теперешних условиях больному лучше оставаться дома, сыпной тиф, знаете ли… мужайтесь, бог милостив…
Бог милостив не был: Дмитрий Сергеевич умер, не приходя в сознание. Михаил, тоже свалившись в сыпняке, не смог и проводить. Выжил только благодаря солдатке, для которой после смерти хозяина мир сосредоточился на его госте. Она поила всякими снадобьями, кормила, чем могла раздобыть, так и выхаживала, до того самого дня, как больного пришли арестовывать. А потом уже, сидя на стуле в замызганной комнатушке, предположительно, в семнадцатом веке, Михаил отчаянно вспоминал, что еще такого профессор успел ему растолковать, и прикидывал, что им с нежданным компаньоном теперь делать. Увы, соображалось туго, адски кружилась голова, и ужасно хотелось прилечь.
«Долги надо отдавать, главное, найти, с чего» - эта мысль преследовала Нестерова, как Володя начал деньги зарабатывать, на себя и на него, Михаила.
Что я могу в средневековом Париже? Да, собственно, ничего, наверное, пока – только постараться побыстрей на ноги встать.