Страсти по графу де... ч.2. Семь лет спустя.

8-2.

В дверь скребутся. А, убирать идут.
В комнате появилась девочка с двумя ведрами, и, поставив их на пол, сделала подобие реверанса. Занятно, она всех так приветствует? Какая забавная малютка!
Девчушка быстро навела в их комнатке подобие порядка, опростав содержимое ночного горшка и таза для умывания, не забыв потом ополоснуть, оставила чистой воды и, улыбнувшись, исчезла за дверью. Постучав, открыла соседнюю, тут же закрыла, громко ойкнув. Послышался звук чего-то льющегося. Михаил выскочил в коридор: малышка улепетывала со всех ног, прижав к груди ночной горшок, содержимое которого, видимо, выплеснула на их почти раздетого соседа.
- Sale garce! Merde! (Сука! Дерьмо!) – проревел тот и проскочил мимо, чтобы догнать девочку.
- Vraiment, merde! (Действительно, дерьмо!) – проговорил Нестеров, давая крошке время убежать. Сосед остановился, уставившись на него, с обнаженного, заросшего волосами, торса на потрепанные штаны стекали струйки мочи, грязные босые ноги с обломанными ногтями завершали картину.
- Qu'est-ce que tu as dit? (Что ты сказал?)
- Troglodyte (Троглодит, пещерный человек), - ответил Михаил, заглянув в налитые кровью глаза.
Сосед двинулся к нему:
- Répète! (Повтори!)
Вот, погань, к ребенку пристал!
Повторил, четко выговаривая каждый слог:
- Bétail! (Скотина!)
Соседушка вмазал кулаком по двери, которую удалось захлопнуть прямо перед его носом, взвыл:
-Je vais te tuer! (Я убью тебя!)
Михаил задвинул дверной засов. Конечно, убьешь, если дверь сломаешь.
Пьянчуга продолжал разносить дверь, уже начавшую трещать. Топот в коридоре, голоса хозяина и его вышибалы, рев выпивохи, которого потащили по коридору – надо думать, протрезвляться.

Через некоторое время – опять шаги, одни – тяжелые, другие - нетвердые, бормотание, дверь хлопнула. Занесли болезного, надеюсь, проспится - не вспомнит.
В его дверь вежливо постучали. Михаил отодвинул засов: на пороге хозяин.
- Merci pour la fille. Elle seule chez moi. La Femme est morte. (Спасибо за дочку. Одна она у меня. Жена умерла.)
Вот оно как, девчушка – сирота, отцу по хозяйству помогает.
- Pas la peine de remerciements! (Не стоит благодарностей!)
Хозяин молча разглядывал Нестерова, не торопясь уходить.
- Militaire? L'officier? (Военный? Офицер?)
Михаил глянул настороженно.
- Blessé? Malade? (Ранен? Болен?)
Ну, да, и ранен был, и болен. Кивнул.
- Habille-toi, viens. (Одевайся, идем.)
Куда идем, зачем? И во что одеться?
Михаил еще ни разу не выходил из их обиталища, довольствуясь той одеждой, которую ему раздобыл Володя. Развел руками. Хозяин пристально глянул, потом еще раз:
- Patientez. (Подожди.)
Вернулся с плащом и шляпой, протянул Нестерову.
- Allons. (Идем.)
- Où? (Куда?)
- Se soigner.
Se soigner? (Лечиться?)
По лестнице спускался долго, за перила держался, хозяин не торопил. Прошли по пустому залу трактира, вышли на улицу, от вони закашлялся. У входной двери стояла запряженная клячей повозка, кое-как взгромоздился.
Трактирщик отвез к своему приятелю времен молодости, который отдав свое наемной войне, и не где-нибудь, а на Востоке, занялся в Париже банным делом. Прибыльное занятие! Еще не так уж давно в столице было около трех десятков бань, а теперь - раз, два и обчелся – говорят, по нравственным соображениям. Бедный люд довольствуется причаленной к берегу старой полузатопленной баркой на Сене да холодной водой, стекавшей туда же в отверстия в полу, а те, что побогаче, тяготеют к комфорту.

Приятель хозяина, он же банщик, он же прислуга за все, он же цирюльник, свое дело знал: через пару-тройку месяцев регулярных посещений его заведения был результат, хороший результат такой, даже можно сказать, отличный. Эх, доктора расейские! Вам бы так, сразу после той аварии. Куда там, чуть было по тезке, Михайлу Юрьичу, не получилось:
«Что отдал жизнь я за царя,
Что плохи наши лекаря,
И что родному краю
Привет я посылаю».
Банщик свел Михаила с бывшими коллегами по военному ремеслу, осевшими в Париже. Один даже свою школу открыл, фехтованию обучает, не только на шпагах, а и на саблях, понадобилась сабельная наука, кому в царство Польское завербованным, кому – с турками воевать, да и проще, чем на шпагах-то, выучиться. Вот, тут Михаил ему и пригодился - в училище на своем курсе он лучшим был, и сейчас не разучился, особенно, как позвоночник отпустило.
Уже к концу осени они с Володей в этой жизни определились. Думали, кончились приключения, ан, нет, бог гостей послал, правда, не из их жизни, а сто лет спустя. Как-то по вечеру во дворе дома, где они с Володей квартировали, Михаил речь русскую услыхал. Девушки, одна в военной форме, с оружием диковинным, другая – в мужской одежде, обе - из еврейского государства Израиль, тоже нелегкая занесла. Неужто, перескоки во времени столь часты? Почему именно мы? Или они? Неисповедимы пути Господни!
Как-то все пристроились: Володя наперстками на жизнь зарабатывает, он, Михаил – сабле да шпаге учит, девушки - в мастерской, Бернардина больше просто по швейной части, а Рэйчел поддоспешники делает да доспехи починяет, как и дома у себя делала, помимо службы.
Для нашего проживания в Париже я целую историю сочинил, сам от себя такой фантазии не ждал. В писатели, что ли податься? А что, может и так, когда назад вернемся, и война проклятущая кончится, а я живой останусь. Хотя, если девушек послушать – это вряд ли. Бернардина каждый вечер Володе политграмоту преподает, он, уже, поди, в конец распропагандировался! И стихи про революцию писать перестал, не пишется ему. Почти восемьдесят лет – не шутки, их прожить надо, а с большевистким теророром как удастся? То-то, что никак.
Голоса в коридоре, это кого Володя привел?
- Николаич, идем, кого покажу!
Мушкетер, с ним двое юношей, нет, второй-то девушка! Видно, брат с сестрой – похожи.
- Мой друг, царский офицер бывший…
Ребята вскинулись, и в один голос:
- Русских офицеров бывших не бывает!
Смутились. Сами, что ль, от себя не ожидали?
- Благодарю!
Щелкнул каблуками, представился:
- Поручик Нестеров!
Девушка ахнула:
- Нестеров?
- Михаил Николаевич, младший брат.
Думал, разочаруется, привык уже. Нет, ничего такого.
- Вы тоже летчик?
- По ранению признан ограниченно годным.
- Вот, Миша, на мосту встренулись, наши, русские, почти с одного года с девушками нашими.
- Какими девушками?
- Вашими, Ваня, вашими, военными, с еврейского государства, тож сюда попали. Одна, стало быть, сержант, а другая – и вовсе капитанша.
- А сейчас они где?
- А в бане.
- Где-где?
- Ну, да, день у них банный, я скоро встречать пойду. С Николаичем по очереди их встречаем, и провожаем, нечего тут им одним шастать, не ровен час…
- Вот бы нам повидаться!
- Так это можно, дожидайтесь, или завтра…
До сих пор молчавший мушкетер открыл рот:
- S'il vous plaît, messieurs, demain, avec vos pupilles, dans la rue ferré, chez Madame Simon, demandez à M. Athos. (Прошу вас, господа, завтра к нам, вместе с вашими подопечными, на улицу Феру, дом мадам Симон, спросить господина Атоса).
Михаил глянул повнимательней и хмыкнул про себя: «Мушкетер Атос с улицы Феру? А, может, и в правду, тогда жил какой. Кажется, Александр Дюма-отец списал своих героев с чьих-то мемуаров. Надо же, забавно!»
Поклонился приглашающему:
- Considérons pour l'honneur. Auquel heure? (Почтем за честь. К которому часу?)
- À trois de l'après-midi. (К трем пополудни).
Ваня спохватился уже на улице: «Забыл Нестерова спросить про звездное небо, летчик же, должен был заметить! Ладно, завтра!».