Страсти по графу де... ч.2. Семь лет спустя.

9-3.

В Гатчинской авиашколе соседями Михаила была бездетная семья коллеги, женатого на армянке из Эривани, с первого дня принявшаяся его опекать. Сначала - с далеко идущими целями, а потом, когда ее племянница была там же, в Гатчине, благополучно пристроена, от скуки и по доброте душевной. Кормила домашней едой, следила за его здоровьем и просвещала. Сколько всего он тогда узнал об этой удивительной стране, в которой ей довелось появиться на свет! История Армении никогда не была его коньком, и уже немолодая женщина нашла применение своим, дотоле мирно спящим, преподавательским талантам. Даже спустя прошедшее время, Нестеров с легкостью мог отличить деяния персидского шаха Аббаса от поступков турецкого султана Османа, не говоря уже о Киликийском царстве и окончившем свои дни в Париже царе Левоне. Соседкино просвящение добралось примерно до середины восемнадцатого века, на том и, остановившись, ввиду неожиданного отъезда Михаила в Екатеринбург, но, как оказалось, именно это часть ранее усвоенного Нестеровым периода армянской истории им основательно пригодится.
- Мы языка не знаем!
- Вряд ли он вам здесь понадобится, - поспешил успокоить девушек Нестеров. - А как у вас обстоят дела с французским?
Рахель созналась, что плоховато, и все ее познания в разговорном французском исключительно от общения с марсельской ашкеназкой, проживавшей с ней в комнате в киббуце, еще до армии. Английский бы - это да, но память у нее – неплохая, позволит быстро язык освоить, а пока она больше помалкивать будет. И назваться тут лучше не Рашелью, а Рэйчел – чтобы ее английский язык оправдать. Динка заверила, что в этом вопросе на нее можно положиться: три года почти ежедневного общения по телефону чего-то да стоят, а звать ее можно Бернардиной. Михаил взял на себя разговор с хозяином дома, уступив девушкам комнату и пока перебравшись к Володе.
Рахель уже давно спала, а Динка все вертелась на казавшейся ей жесткой нестеровской кровати, несмотря на то, что хозяин, перед тем как разместиться в соседней комнате, вытащил из нее сбитый из деревянных отструганных досок, видимо, необходимый ему щит. Сон все не шел, и мысли девушки сначала перескочили на то, что лишних знаний не бывает, а потом…
С Бернаром они встретились в Освенциме, когда ее одиннадцатый класс тель-авивской средней школы привезли в Польшу - с Аушвица-Биркенау начинался их «Тур памяти». По-началу, как-то не пробило: куча народа, масса формальностей на входе, книжные ларьки с обменом валюты, хорошо, магнитиками не торгуют. Кто-то, приехал, похоже, вообще, «для галочки», кто-то с крохотными детишками. Их-то сюда зачем? Болтают, смеются, жвачку жуют, для снимков позируют. На огромной пустынной территории все как-то рассосались, и можно было слышать гида без плохо работающих наушников. Учительница еще раз напомнила, что происходит с евреями, когда они не умеют себя защищать. Попритихшие школьники не возникали, когда не разрешили фотографировать коллекцию человеческих волос. Обувь, одежду, посуду – пожалуйста, а это – нет. От слов гида: «Я хочу, чтобы вы запомнили, что человек может сделать с человеком» стало еще страшнее. Задыхаясь, она выскочила на улицу, увидела пожилую женщину возле женского барака, с цветами, и услышала, как та говорит стоящему рядом юноше, что здесь погибла ее бабушка – вот, в этом самом бараке. После короткого дождя в воздухе пахло сиренью. Динка только сейчас увидела, что везде цветет сирень, возле всех бывших бараков и развалин крематориев. Ей вдруг почудился запах горелой человеческой плоти, и она разрыдалась, уткнувшись в чью-то грудь, прижимая лицо к чужому влажному пальто. Юношу звали Бернар, он сопровождал в Освенцим приехавшую в Париж родственницу, давно перебравшуюся в Америку. А еще он на прощанье поцеловал ее в щеку на виду у всех.
После нескольких месяцев плотного ежедневного общения по скайпу его английский все равно был хуже ее французского, а иврит Бернар почти не знал, больше скатываясь на идиш. Когда он приехал в Тель-Авив, Динка возила его в Эйлат, на Мертвое море, по библейским местам, и к христианским святыням. Потом они целый год переписывались и перезванивались, пока Бернар не приехал еще раз, чтобы сделать ей предложение. Сказал, что тогда она может не идти в армию, а переехать в Лион, где он уже заканчивает учебу. До тех пор она не задумывалась, чем может окончиться их роман, видимо, настало время поразмыслить. Покидать обретенную Родину Динка, отнюдь, не намеревалась, как и не собиралась не служить. Откосить от армии, даже ради Бернара? Если любит – подождет!
- Прадед всю войну в «Прощай, Родина» прослужил.
- А, сорокопятка, - поняла комиссия и определила в артиллерийские войска.
Первые армейские полгода пролетели быстро, на связь выходили часто, как только ей позволяло время. Любимый беспокоился насчет ее службы в боевых частях, она успокаивала, как могла, а ближе к осени он сообщил, что на Новый год приехать не сможет и ждет ее к себе в Лион. Как он себе это представляет? Каждый солдат срочной службы имеет право попросить отпуск для выезда за границу, правда, армия не обязана удовлетворять прошение. Виза не нужна, а деньги? Про деньги Бернар ничего не сказал, ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю. Случившееся с Рахелью несчастье не оставило ей выбора, и Динка сообщила любимому, что свой отпуск проведет дома, с семьей. Бернар выходил на связь все реже и реже, но это уже переставало волновать ее, и даже было почти не больно, ну, разве что, немножко.

Рахель проснулась, когда уже было совсем светло. Рядом сладко посапывала Динка, в соседней комнате слышались приглушенные голоса. Мы не против узаконивания нас в средневековом Париже, а жить-то на что будем? Сидеть на шее у Михаила с Володей? А кем тут работают? Ее взгляд упал на лежащий на столе изрядно покоцанный нагрудник с оборванным кожаным ремешком. Это Михаила? Зачем ему доспехи? В семнадцатом веке необходимость в них уже отпала, годится, разве что, для форса. Поднялась с кровати, оделась, взяла доспех, повертела: старый-старый белый доспех, едва декорирован, чувствуется, повидал на своем веку. Раздался тихий стук в дверь. Выглянула: Михаил - в плаще и шляпе, при шпаге: