Страсти по графу де... ч.2. Семь лет спустя.

Глава 31. Соглядатай.

Бордель покинул пораньше, решив осмотреться на месте. Пересек Сену по одному мосту, потом по другому, сплошь застроенному лавочками менял и прочих торговцев - с обеих сторон реки не видно, и, взяв от Шатле в сторону, направился к Трагуарскому кресту, откуда, как объяснили, и отходит улица Сент-Оноре. На колокольне соседней церкви только пробило одиннадцать ударов, можно было не торопиться. На площадь уже сходился народ, влекомый предвкушением нового зрелища. Приговоренный, с виду совсем мальчишка, еще в своем платье, вступил на плошадь, приближаясь к стоящему возле виселицы палачу с белой рубахой в руках. Для не понявших связанных спереди рук шествующего на своих ногах осужденного зачитывался приговор о случайном убийстве по неосторожности. Дидье не вслушивался в подробности, отвлеченный яростным спором двух с виду почтенных теток: будет или нет заметно под смертной рубахой мужское достоинство повешенного. Мать парнишки на всю площадь кричала, что он невиновен, но горожане были расположены к развлечению, и отчаявшуюся женщину мало кто слушал. Протолкавшись через толпу, направился по Сент-Оноре к видневшейся впереди громаде королевского дворца. Его почти задела колесом карета, пробиравшаяся между спешащими к перекрестку с улицей Высохшего дерева. Узнав в вознице, лихо вертящем над головой кнут, кучера епископа, поспешил следом. Карета, остановившись возле монастыря капуцинов, впустила в себя немолодого, с глазами навыкате и козлиной бородкой, монаха в сером плаще, медленно развернулась и покатила обратно, едва не проехав мимо, но дверца распахнулась, и охотника окликнул густой властный голос. Приблизившись и услыхав: «Садись», шагнул внутрь. В полутьме экипажа, разительной после полуденного солнца парижской улицы, кроме монаха можно было различить человека, с ног до головы закутанного в плащ с надвинутым на лицо капюшоном. Епископ? А почему прячется? Или не он? Охотник пока выкинул из головы затаившегося, сосредоточившись на пучеглазом, в упор сверлящем его глазами, не произнося ни слова. И я помолчу. Посмотрим, что дальше. Наконец, монах, не отводя взгляда, отрывисто бросил: «Ну?» В ответ широко улыбнулся. Завернутый в плащ шевельнулся в своем углу. Монах повторил вопрос еще громче. Парень держал улыбку, демонстрируя, что он - весь во внимании. Пучеглазый сообразил не сразу, но, дернув пару раз бороденкой, сердито выплюнул условленную фразу. Намеренно громко испустил облегченный вздох и, сидя, изобразил почтительный полупоклон, отдавая себе отчет, что рискует. В лучшем случае выкинут из кареты за наглость, о худшем и задумываться не стоило, но игра стоила свеч – на кону безопасность, может, и жизнь Анны-Шарлотты, а у меня всего одна попытка. Расчет оправдался – закутанный повернул ухо в его сторону, и Дидье, как можно сочнее и красочней, но, не вдаваясь в собственную оценку событий, описал увиденное в Лонгевиле. Трудно сказать, какая молва докатилась до Парижа, но впечатление рассказ произвел: монах выпучил глаза еще больше, а из угла донесся сдавленный кашель. Повисшее молчание не смутило, охотник знал, чего добивался, а вопрос монаха, что он теперь намерен делать, показал правильность выбранной дороги. С видом застигнутого врасплох, но, чтобы не сойти за озадаченного, немного помявшись, как перед прыжком в холодную воду, поведал, что хотел бы продолжать служить его преосвященству.

- Продолжать?- уточнил пучеглазый.

- Именно, святой отец.

- Ты числил себя на службе?

- Еще с прошлого года, святой отец, я сам, как и госпожа де Бюэй.

- Так ты служил ей или его преосвященству?- не отставал монах.

- Если я служу моей госпоже, а она – его преосвященству, кому же, в конце концов, служу я?

Закутанный издал невнятный звук, смахивающий на слабый смешок. Пучеглазый метнул косой взгляд в ту сторону и продолжил допрос:

- Служба предполагает личную преданность.

- Помилуй Бог, святой отец, его преосвященство удостоил меня личной беседы, почтив бесценным подарком и сделав мою преданность воистину безграничной.

- Но подкрепленной вознаграждением?

- Счастливо избежав смерти под Бержераком, я прибыл в Париж слишком поздно, чтобы застать в доме госпожу де Бюэй.

- Так ты ничего не получил?

- Увы, святой отец.

- Но рассчитываешь?

- Питаю надежду.

Опять бросив взгляд в угол кареты, монах продолжил брать в оборот:

- А петля на шее не мешает?

- Петля?

Что за черт, это он сейчас о чем? Монах развернул припрятанный лист бумаги и зачитал ошеломленному охотнику письмо пероннского прево, сообщавшее, что заключенный у эшафота брак Дидье Дюма из Перонны и Анны-Шарлотты Баксон из Лиона признан недействительным ввиду протестантского вероисповедания невесты, в связи с чем упомянутый Дидье Дюма должен быть препровожден в Перонну, где подвергнется определенному королевским судом наказанию смерти через повешение. Решив своими глазами убедиться в написанном, выдернул бумагу из цепких рук монаха, оставив у того пальцах уголок, но его намерения были поняты неверно:

- Это копия, - разъяснил пучеглазый.

Не обращая на него внимания, вчитался в потрясший его документ, хорошо разбирая написанные крупным отчетливым почерком строки. Брак и впрямь отменен, или это он для острастки? Прикрыл глаза, чтобы не видеть жуткую бумагу и припомнил услышанные возле пероннской виселицы слова венчавшего их кюре. Сукин сын! Я – из Ланса, а жена из Лилля, и, отродясь, не была гугеноткой. Про то, что я - из Перонны, а она - из Лиона, только епископу говорил. Правда, имя супруги не называл, значит, обо мне справлялись. Пока я в герцогском доме собакам хвосты крутил, время было. Брешет, как пес, но зачем? Чего добивается? К чему вынуждает? Поддаться на обман или отбрыкиваться? Окаменеть со страху? Заголосить? Сделать вид, что хочу задать стрекача?

Монах понял суть его размышлений по-своему:

- Письмо прево из Перонны пришло еще до Рождества, в ответ на мой запрос, но, увы, слишком поздно: ты уже служил в доме герцога.