Страсти по графу де... ч.2. Семь лет спустя.

Глава 32. Лазутчик.

Дидье было отчего насторожиться: король зачастую отдавал приказания по грядущей охоте на ходу, иногда на Птичьем дворе, но первый раз вызвал его к себе. Переступая порог королевского кабинета, лишний раз мысленно перебрал в памяти причины, которые могли бы это вызвать, но ничто из происходившего за последние дни подобного не предвещало. Его величество, скрестив длинные ноги в запыленных ботфортах, сидел со стаканом в руках возле разожженного камина, и отблески огня придавали королевскому лицу с нахмуренными бровями и сжатыми в ниточку губами воистину устрашающее выражение. На столике рядом валялась разворошенная стопка мелко сложенных бумаг, в которых охотник с ужасом узнал свои доносы. Бухнувшись на колени прямо возле двери, опустив голову и прикипев взглядом к полу, содрогаясь от страха, ждал, когда на него изольется неминуемый королевский гнев, но обычно скорый на расправу король молчал, потягивая вино и уставясь на огонь. Прозвучавший через несколько минут неожиданный вопрос окончательно сбил с толку:

- В твоих доносах нет ни одного упоминания обо мне. Ты пишешь о всякой всячине, но о своем короле ни слова. Отчего же?

- В собственном государстве правитель может делать все, что угодно, не будучи обсуждаем. Никто не смеет знать больше, чем того пожелает первый после Бога.

- Так ты любишь меня, мой бедный Дидье?

Перехватившее горло помешало ответить, и охотник только несколько раз кивнул, по-прежнему не в силах поднять взгляд на хозяина.

- Мне сказали, что ты сам вызвался шпионить.

- Когда что-то делаешь под дулом приставленного ко лбу пистолета, тоже считается, что сам?

- Вот как?

Историю о пероннских злоключениях король выслушал со вниманием, уловив, что дата на помиловании появилась только после первой встречи с отцом Жозефом.

- Кардинал сообщил, что отправил тебя ко мне с рассказом о последних днях Люиня по приказанию моей матери.

Не найдя, что ответить, Дидье только пожал плечами.

- А если я прикажу тебя повесить?

- В собственном государстве его правитель может делать все, что ему угодно, - твердо повторил, подняв глаза.

Король невесело расхохотался и бросил лежавшие на столике доносы в огонь:

- Будь, по-твоему, этим бумагам там самое место.

Его величество в упор разглядывал своего сокольничьего, будто в первый раз его видел, надолго задержав взгляд его на лице.

- На что ты готов ради меня?

- Больше, чем на смерть.

- А на жизнь?

- Любую, какую прикажет его величество.

- Прикажу! Будь готов перейти на службу к моему брату.

- А…

- И продолжай то же самое, но я хочу знать все и обо всех.

- Как пожелаете, ваше величество.

- Я помню про твою жену. Живой или мертвой в моем королевстве ее отыщут.

Живой или мертвой! Король озвучил то, о чем Дидье старался не думать, всячески изгоняя из головы.

- В Сен-Жермене тебя найдут, твое вознаграждение я удваиваю.

Не вставая с колен, охотник приблизился и благоговейно поцеловал королевскую руку.

- Иди, готовься.

Так же, пятясь на коленях, покинул своего хозяина. Приказ готовиться воспринял буквально. Посетив знакомый бордель, посулил баснословную награду за сведения об Анне-Шарлотте и Никакому, и своей блуднице, и принялся ждать.

Несмотря на позднее время в королевский кабинет явился молниеносно, мигом взлетев по лестнице и в пару секунд преодолев коридор, но постучать не успел. Тяжелая дубовая дверь неожиданно распахнулась, чувствительно угодив по лбу. В дверном проеме обнаружился молодой дворянин, как-то виденный на Малой королевской конюшне, недобро рявкнувший: « Что тебе?» Оторвав руку от гудящего лба и низко поклонившись, он почтительно оговорил побудившую тут возникнуть причину.

- Кто там? – послышался голос короля.

- Какой-то мужлан.

«Не считает нужным прибавить «его величество?», подивился Дидье.

- Впустите его, Баррада.

Дворянин отворил дверь пошире и немного отодвинулся, но протискиваться пришлось мимо него. Даже влипнув спиной в косяк, не задеть поганца не удалось, и, получив кулаком в плечо, влетел в кабинет, опрокинув кресло – слава богу, пустое - прямо к ногам короля, терпеливо ожидавшего, когда мебель поставят на место.

- Выпороть его, - высказался шевалье де Баррада, пялясь злобными, как у разбуженного медведя, глазками.

- Всегда успеется, - дипломатично отозвался монарх и посмотрел на своего сокольничьего, сообразившего упасть на колени. – Я проиграл тебя в карты, мой бедный Дидье, своему брату Гастону, теперь ты будешь служить ему. Неси службу достойно, не хуже, чем мне, и я останусь доволен. В Сен-Жермене явишься к главному ловчему, он будет предупрежден, и вот, держи! – король кинул увесистый кошелек.

Дидье ловко поймал подарок и, не вставая с колен, поклонился так, что почти дотронулся лбом до носков королевских сапог, на мгновение, замерев в таком положении.

- Все, иди!

Поднявшись на ноги, парень пятился назад, силясь рассчитать, сколько осталось до двери, чтобы не наткнуться на сердито сопевшего шевалье. Тот просто так ему уйти не дал, схватив за шиворот и выкинув в коридор. Пролетев добрую половину галереи, ругнулся про себя, понадеявшись, что их дороги с этим ублюдком больше не пересекутся.

Хотя принц охотился несколько реже младшего брата, будучи занят со своими учителями, но на новом месте работать пришлось вдвое больше. Его ставили и на соколиную охоту, и на псовую, будто главный ловчий не мог определить, где от Дидье будет больше толку. Парень свои знания, приобретенные из книг, показывать не стеснялся, отлично понимая собственную ценность: редко какой сокольничий обладает изрядными навыками псовой охоты. Оглядываться на товарищей в Сен-Жермене не приходилось - было ясно, что доверительных отношений, как на королевском Птичьем дворе, выстроить не удастся, а всезнаек нигде не жалуют. Поселили в комнате вдвоем, а не вчетвером, как большинство охотников, часть из которых них ютилась при самой псарне. Дидье подозревал, что занял место, на которое мог претендовать кто-то из давно тут служащих, а значит, заведомо не расположенный к новенькому. Улучая часы, когда сосед исчезал по ночам, вероятно, у девицы, служившей в самом замке, охотник смог регулярно составлять отчеты об увиденном и услышанном, незаметно оставляя в условленном месте.