Страж. Начало времен.

Маленькая девочка Мирослава.

В один прекрасный день те же самые люди о тех же самых вещах начинают думать совсем иначе, чем прежде; почему они раньше так не думали, остается темной тайной.

Зигмунд Фрэйд.

-Проснись!!!

Голос мамы просто уничтожил мою идиллию с подушкой.

-Проснись соня, тебе уже пора, а то не успеешь на автобус!

Я сильнее натянула на голову свое любимое одеяло. Как же приятно приезжать домой, спрятаться от всех и вся, почувствовать себя маленькой девочкой, которую любят, холят и лелеют.

Запах детства витал в моей комнате, где все осталось на своих местах еще с тех пор, как я училась в школе. Мама ничего не меняла, хоть уже прошло почти десять лет, как я уехала с отчего дома учиться в районный центр, там и осталась работать.

- Все доченька, быстрее. Я испекла твои любимые оладьи, дуй в ванную,- погладила она меня по голове. Мама знает, чем меня можно подкупить.

Мама. Такая милая и родная. Это человек с большой буквы, в прямом смысле. Добрые и понимающие глаза смотрят на меня так же, как и в детстве, когда она буквально спасла меня, подарив мне семью. У нас всегда был с ней зрительный контакт, и мы понимали друг друга без слов.

Когда я ее увидела в первый раз, я сразу поняла, что она моя мама. Мне было тогда четыре года. До нее я жила в детском доме и звали меня Машей Селезневой. Я была подкидышем, меня нашли перед дверями детского дома в коробке из-под обуви, в холодный февральский день. Все еще удивлялись как я не замерзла до смерти. Ранее детство я плохо помню, мала еще была, а может и хорошо, что забыла. Но вот первое впечатление от маминых глаз я помню очень хорошо. Ее огромные большие серые глаза, которые так и струятся добром.

В тот год была эпидемия тяжелой формы гриппа, много деток у нас поболело. У меня тоже поднялась температура и меня оправили в инфекционное отделение. Помню, как плохо было, как болело все тело, как снились кошмары.

И тут она –мама. На тот момент работала она там врачом. Марину Сергеевну все любили, для каждого малыша она находила доброе ласковое слово. Перед тем как выписать меня, в последний плановый обход, я огорошила ее, сказав, что она теперь моя МАМА. И что сколько надо, столько и подожду ее, ведь я очень рада, что она все-таки нашлась. На ее глазах были слезы. Я не знаю почему, но она меня обняла и сказала, чтоб я ее еще чуть-чуть подождала.

Так через полгода у меня появилась моя семья: папа, мама, две старшие сестры.

Мирой я стала в шесть лет, когда упросила родителей, сменить мне имя. После просмотра детской сказки, где главную героиню звали Мирослава, я протараторила родителям все уши, что это имя мне бы подошло. Родители сначала отмахивались, думали, что это ребячество, но я была очень упрямым ребенком.

Так как документы были на стадии оформления, это было сделать несложно. И стала я - Мирослава Владимировна Малышева. Я помню, как гордилась в детстве своим именем. И при знакомстве с новыми людьми, я всегда называла свое полное имя, представляя себя принцессой, которой повезло отыскать свою семью и найти потерянное имя. Родители умилялись, а я была счастлива.

Сейчас мама была на пенсии, а папа умер, когда мне было тринадцать лет. Грустное время, смутное. Для нашей семьи это было горе, которое выжигало все внутри, но в то же время, сплотило нас еще сильней. Мы любили друг друга и это чувство до сих пор скрепляет нас. Держит на плаву. Собираемся правда все очень редко, у всех дела, своя взрослая жизнь.

Сестры вышли замуж. Старшая на семь лет Арина уехала с семьей жить в Москву. А Наталья живет тоже, как и я в областном центре, у нас с ней разница всего пару лет. Ну а мама осталась жить в нашем маленьком родном городишке Марьино. Вышла на пенсию, и сейчас помогает на добровольных началах в приюте, где я жила четыре года.

Грустно. Скучаю. Хорошо, что прогресс не спит и есть скайп. Да и живем мы на расстоянии тридцати километров друг от друга.

Потянулась, улыбнулась маме и поплела в ванную.

-Я тебя не знаю, но я тебя накрашу, -улыбнулась я своему отражению.

На меня смотрела брюнетка с миловидной внешностью. С маленькими губами и курносым носом. С копной спутанных длинных волос цвета темный орех. Свое отражение я воспринимала как данность, не считая себя красавицей, но и к дурнушкам тоже можно меня не относить. Мама всегда говорила, что внешность это- не важно, а папа говорил, что мои глаза растопчут не одно влюбленное сердце. Возможно у меня странная расцветка глаз, но я к ней привыкла, да и люди которые меня знали не обращали на нее внимание. Вспоминала я о ней в самых нелепых местах. То в магазине какая-нибудь бабка начнет докучать вопросами: - Доченька чем болеешь? Или сверстники на улице остановят спрашивая -где купила такие линзы?

Они были у меня бирюзовые с желтыми прожилками вокруг черного зрачка. Вот такая шутка природы.

Позавтракала, посидели на дорожку, крепкие объятия, обещание позвонить как приеду, слезы ожидания и грусти на маминых любимых глазах.

Все, бегу. Свежий морозный воздух бьет мне в лицо, обжигая мне щеки, а нос превратился в ледышку. Сегодня обещали усиление ветра и снегопад, надеюсь добраться до города без задержек. А то наши дороги и пурга, вещи не совместимые. Зима в этом году бьет все рекорды по количеству осадков.

Я добегаю до автостанции, слава богу ничего не сломала по пути, ни руку, ни ногу. Дорожки не посыпаны и бегать по ним верх безрассудства, а так как я барышня взбалмошная, то мне можно.

Успела. Плюхнулась на последнее место возле окна. В автобусе было холодно, ну хоть ветра не было, одна радость. Я стала согревать свои руки, дуя на них теплым воздухом изо рта, и не теряя время стала рассматривать разношерстную публику, которая будет мне составлять компанию ближайшие минут пятьдесят. На первых местах седела группа из четырех студентов, они шумели и галдели, обсуждая на весь автобус как провели выходные. Заде них сидел местный дед ворчун Иван Иваныч, который уже пару раз дал затрещину самому говорливому. На противоположной стороне сидела женщина не определенного возраста в меховой лисьей шапке, которую как видно погрызла моль. Две тучные бабульки, сидели позади нее и тоже что-то яростно обсуждали. И по обрывкам фраз было понятно, что они очень недовольны политикой, реформами и качеством молока. Старость никого не щадит.