Страж последнего рубежа

17. Допрос Шрёдингера

– Официально, – молодой мужчина в полицейской форме смерил Ксю взглядом. Кай тёрся о ноги хозяйки и неодобрительно гудел. – Расследую пропажу автомобилей. В верховье (мужчина неопределённо кивнул, подразумевая город) стали клеить объявления о продаже на приглянувшиеся авто. Если через пару недель никто объявление не снимал, машинка исчезала. Проверяем, не отогнали ли в ваши края.

– А не официально, – Ксюша коварно сощурилась.

– А у вас тут есть более интересные поводы для расследований? – перехватил инициативу собеседник.

Представителя закона звали Лёша Егоров. И под предлогом дела о пропаже автомобилей он выехал по закрытому делу о пропаже рыжего мальчика, который по всем документам числится найденным и возвращённым домой.

– Для расследования пропажи ребенка нужно исчезновение дорогого авто? – Ксюша иронично подняла бровь. Кай посмотрел на Лёшу высокомерно, практически сверху вниз. Так пренебрежительно с высоты двадцати сантиметров умеют смотреть только коты.

– Ничего нового вам тут не расскажут, – с сожалением добавила Ксю и пожала плечами. – Одно и то же пересказывают из раза в раз, как заученную молитву.

– А я буду слушать не то, о чём говорят, а то, о чём молчат, – парировал Лёша. – А ещё послушаю, о чем говорят в унисон, как под копирку. На чем жители Ламповой улицы негласно, а может и неосознанно, сошлись.

Каю показалось, что после этих слов Ксюша поостыла и стала воспринимать молодого полицейского серьёзнее. И Кай с удивлением поймал себя на том, что эта перемена ему не нравится. А ещё не нравится, как Ксюша доверительно понизив голос рассказала этому чужому мужчине о своих догадках и подозрениях в сторону Роминой семьи, Марины, сбежавшего псевдо-Ромы. И когда Лёша чуть подался вперёд, чтобы лучше расслышать тихие слова, Кай почувствовал что-то собственническое, архаичное, восстающее против этого наглеца при погонах.

Зато, когда мимо продефилировала Леди, рядышком с крупным рыжим котом, и поглядела на него игриво, Кай ощутил недоумение и раздражение, хотя другая его часть, бурная, инстинктивная, молчавшая рядом с полицейским, хотела рвануть в бой… но усилия хватило, только на то, чтобы вздыбить полоску шерсти вдоль позвоночника и начать переминаться с лапы на лапу.

– Я точно не кот, – думал Кай с сожалением глядя на Леди. – И не пришелец. Я местный. Все знаю-понимаю и умею играть в туземные игры.

И когда Ксюша, завершив рассказ, отпрянула и скользнула по отдаляющемуся лицу нового знакомого взглядом Кай безошибочно считал разгорающуюся в её душе искру.

На несколько секунд между деревенской девушкой и полицейским повисла неловкая пауза. Тишина затянулась. Лёша хмыкнул, угукнул, прочистил горло откашлявшись, как будто планировал что-то сказать. Ксюша отвела взгляд.

– Пора идти дальше, – наконец, сказал он и нахмурился.

– Да-да, – закивала Ксюша.

И они оба не двинулись с места.

Когда представитель власти отпустил Ксюшу и решительно зашагал к дому Марины, Кай засеменил за ним.

Марина. Грядки на заднем дворе. Допрос. Неофициальный. Начавшийся с расспросов об исчезновении автомобилей, а потом резко, одним поворотом и с напором перескочивший на исчезновение сына. Вечер пятницы. Девятнадцать часов. Мальчишка вышел на улицу под проливной дождь. И как дождь размывал плакаты с Роминым лицом, так смыл мальчика из жизни семьи, растворил под крупными каплями.

Марина говорила, отведя затуманенный взгляд в сторону. Ни один мускул не дрогнул на лице. Только нижние веки припухли пот подступивших к отрешенным глазам слезам.

Лёша же поглядывал на бланк у себя в руках.

– Слово в слово, – сказал он, когда женщина смолкла. – Как четыре года назад. Будто стихотворение наизусть.

– Много раз повторяла историю, – спокойно, не смутившись ответила Марина. – Много-много раз.

Полицейский по имени Алексей Егоров покинул дом.

Кай не пошёл за ним. Из куста крыжовника он наблюдал за Мариной.

Та не проводила незваного гостя даже взглядом. Продолжала смотреть в сторону, что и при начале допроса.

Шаги стихли. Марина дёрнулась, нервно скинула перчатки. Пнула тяпку. Схватилась за волосы и несколько раз качнулась вперёд-назад. Выдохнула, осмотрелась. На слабых ногах вышла на зада, за забор, села на завалинку. Кай последовал за ней. Порылась в кармане куртки, достала сигареты, нервно закурила, задумчиво глядя поверх крон, тянущихся из низины, из-под холма, её взгляд полетел вперёд, через реку, через заливные луга уперся в линию горизонта.

И разрыдалась.

Маленькая ссутулившаяся женщина у покосившегося старого забора. Низина, утонувшая в тыквенной поросли. Шум реки.

Кай смотрел на взлетающую руку, от которой тянулась тонкая струя дыма и понимал, что так сильно, невыносимо хочет… закурить… аж до зуда.

«Убил бы за сигарету, – подумал Кай. И тут же напомнил себе строго: – Коты не курят».

Марина продолжала всхлипывать, безнадёжно и беспомощно.

Каю тоже захотелось плакать. Кай знал, что коты не могут этого хотеть. Коты не умеют плакать. Только кричать. И Кай завыл…

Пока Кай подвывал в унисон Марининым слезам, Ксю неожиданно для самой себя испытала сочувствие к Марине. Впервые с того дня, когда Марина заявилась на порог Ксюшиного дома, а последняя запуталась в ролях – никак не могла понять с кем говорит: с преступницей? Подругой? Жертвой?

С того самого дня, Ксюша старалась не думать о Марине и теперь вот впервые почувствовала тоску, захотела обнять подругу (не убийцу и не преступницу). Ту Марину, с которой несколько лет дружила. Обнять и утешить.