Стражи. Ступень первая: Преданные

Глава 1. Нет ничего страшнее звезд

Глава 1. Нет ничего страшнее звёзд

— Мерриан, во имя всех жителей Неба, отойди от этой зверюги, пока она тебя не покусала!

Тёплая женская ладонь легла на хрупкое плечо, и девочка вздрогнула всем телом.
Маленькое существо — то ли кошка, то ли хорёк — тихо взвизгнуло и в одно мгновение скрылось в густых зарослях орешника.

— Вечно тебя нечистые силы несут ко всякой живности! — продолжила женщина.

Мерриан и не подумала оборачиваться. Она слишком хорошо знала этот возмущённый тон, чтобы не понимать: у матери от волнения наверняка порозовели щёки.

— Мамочка, ну разве такой милый зверёк может мне навредить? — возразила она, поднимаясь с колен. — Смотри, как он тебя испугался!

Отряхнув длинную юбку от земли и мелких веточек, Мерриан ещё раз бросила взгляд на кусты, где исчез её остроухий знакомец, и тихо вздохнула.

— Уж лучше пусть он меня боится и близко не подходит, — усмехнулась женщина, качая головой. — Так обе целее будем.

Она оглянулась по сторонам, настороженно всматриваясь в лесную чащу.

— Что-то мы сегодня сильно задержались. Идём. Скоро наступит Тень. Нам нужно вернуться домой до того, как на прогулку решат выйти лесные жители куда больших размеров, чем твой пугливый приятель.

Девочка послушно вздохнула и с заметным усилием подняла с земли корзину — почти в треть своего роста, доверху наполненную кореньями, душистыми травами, ягодами и грибами. Переваливаясь с ноги на ногу и смешно хмуря брови от напряжения, она последовала за матерью.

Женщина шла чуть впереди, неся в руках сразу две такие же корзины и то и дело оглядываясь по сторонам. Из-за этого её густые светло-русые волосы, утром собранные в аккуратный высокий пучок, слегка растрепались, и теперь отдельные пряди, торчащие в разные стороны, покачивались на ветру, словно пушинки не до конца сдутого одуванчика.

Не менее непослушные волосы лезли сейчас в лицо и Мерриан. Только у девочки они были темнее и едва собирались в совсем короткий низкий хвостик. К великому огорчению матери, она никогда не любила длинные тяжёлые косы и пару месяцев назад, не выдержав очередных мучительно долгих попыток распутать колтуны, потребовала немедленно срезать «эти противные отростки», что прежде доходили ей едва ли не до колен.

Подол длинного серого платья был слегка изодран и покрыт землёй, к нему липли колючки и сухие листья, а старые кожаные босоножки открывали вид на исцарапанные ступни. Для женщины-травницы было привычно по нескольку часов в день бродить по лесу, оставляя на руках и ногах порезы и ссадины, и потому на настойчивые просьбы мужа залечить раны она отвечала простым и упрямым: «Незачем».

Маленькая Мерриан, сколько себя помнила, старалась помогать матери со сбором лекарственных растений. Каждый день она вставала вместе с ней на рассвете, завтракала и отправлялась в лес, и лишь в тот час, когда Тень начинала мягко опускаться на верхушки деревьев, они собирались в обратный путь. Отец тоже редко бывал дома: до позднего вечера он работал в кузнице, в паре сотен шагов от Торговой площади, а единственного ребёнка в таком возрасте одного никто бы не оставил. Да и скучно было бы просто сидеть в одиночестве, потому такие прогулки Мерриан были даже в радость.

Жили они в небольшом двухэтажном домике, что стоял на самом краю Ковье — маленького городка у самой кромки Северного леса. На первом этаже располагались мамина лекарственная лавка и крохотная кухня, на втором — две комнаты, по четыре взрослых шага в ширину и шесть в длину: родительская спальня и комната Мерриан. Последняя досталась девочке совсем недавно. Раньше там принимали тяжело больных людей, которые по тем или иным причинам не могли дойти до единственного в Ковье Лечебного Дома на противоположном краю города. Но около года назад неподалёку закончилось строительство ещё одного здания, и люди стали приходить реже, так что комнату решили отдать дочери, вечно жаловавшейся на громкий отцовский храп.

Однако некоторые — в особенности пожилые — жители Ковье, давно знавшие мать Мерриан и доверявшие её умениям, продолжали обращаться за помощью. В такие дни малышке снова приходилось перекочёвывать в родительские покои, прихватив две свои любимые подушки. Одна из них обычно служила для объятий, но в эти злосчастные ночи становилась единственной спасительной преградой от того, что куда легче было назвать звериным рыком, нежели человеческим храпом.

— И как ты с ним столько лет живёшь?! Его же на весь город слышно! — потирая заспанные глаза, спросила как-то Мерриан свою маму, проснувшись ранним часом.

Женщина тогда села рядом с дочерью на кровать и, осторожно расчёсывая тёмную пушистую копну волос, с мягкой улыбкой ответила:

— Что поделать… я ведь люблю его.

Мерриан тогда так и не поняла, какая связь может быть между звериным рыком и любовью, но расспрашивать не стала, опасаясь, что разговор ненароком уйдёт в рассуждения о нежных чувствах и семейном счастье — темах, которые она, если честно, терпеть не могла. Мама часто говорила, что, когда придёт время, мечтает отдать свою дочь в руки прекрасного юноши, чтобы в доме царили любовь, внуки, благополучие и радость. Но Мерриан была абсолютно уверена, что ничего этого ей не нужно.

Ей было достаточно помогать маме со сбором трав, днём приглядывать за лавкой, к ужину ждать папу с его большими, грубыми, но удивительно тёплыми руками, которыми он так нежно гладил её по голове, а перед сном слушать колыбельные. Мама всегда пела их на незнакомом Мерриан языке, говоря, что это язык самих жителей Неба и что так она молится, прося их оберегать свою любимую дочь. Со временем девочка и сама стала запоминать причудливые, но удивительно красивые слова и порой тихо напевала их себе под нос, гуляя по лесу. В такие мгновения колыбельная действительно казалась чем-то волшебным, и сам лес, шелестя листвой, словно подпевал ей в ответ.

Когда Мерриан с мамой наконец добрались до дома, на небе уже проступили первые яркие звёзды. Поставив тяжёлые корзины у входа, каждая занялась своим делом: девочка принялась готовить лавку к открытию, а женщина ушла на кухню хлопотать над ужином.