Стражи. Ступень первая: Преданные

Глава 2. Голос

— …ли… я…

Чей это голос?

— Э… лия… Элия…

— Кто ты? Кого ты зовёшь?

— Прости меня, Элия…

— Кто эта Элия? Что тебе от меня нужно?!

— Этого не должно было случиться… Это моя вина. Всё — моя вина. Мне так жаль, Элия…

Он не слышит меня?

— Я прокляну Небеса. Прокляну тех, кто это с тобой сделал.

«Прокляну Небеса»?.. О чём он говорит?

— У Них нет ни души, ни сердца. Они — чудовища, а не святые. Клянусь тебе, Элия… клянусь своим Первородным Именем. Даже если мне суждено пасть — я сделаю всё, чтобы Они пали следом за мной.

Голос дрогнул, словно утонул в чём-то густом и тягучем, — и рассыпался.

Мерриан с трудом открыла глаза.

Тень медленно отступала от окна. Свет возвращался постепенно, скользя по стенам и полу, будто занимая привычное место в доме. Узкая полоса бледного сияния легла на край стола, задела ножку кровати и замерла, не спеша разгонять предрассветную тишину.

Вставать пока не имело смысла. До той поры, когда в доме начинали шевелиться, было еще далеко — Тень только-только отступила от нижнего косяка окна, а значит, оставалось достаточно времени, чтобы лежать неподвижно и слушать, как старые доски лениво потрескивают, привыкая к свету.

Но уснуть снова она не могла.

Эта привычка — просыпаться слишком рано — осталась с ней с детства. Разница была лишь в том, что тогда ее будила теплая рука, ласково поглаживающая по голове, и тихое, щекочущее щеку:
«Вставай, мой лохматый ангел».

В те мгновения ей казалось, что даже эти простые слова — часть одной из маминых песен. Она и сама была как песня: красивая, тихая, нежная, свободная, волшебная…
И такая же неосязаемая.

От тех дней остались лишь размытые образы и глухое жжение где-то под ребрами. Иногда — совсем редко — когда тоска переполняла до кончиков пальцев, Мерриан позволяла ей пролиться немыми слезами.

Первые месяцы она плакала часто: до дрожи, до хрипоты в груди, до опухших глаз. Потом поняла — напрасно. Жизнь, подаренная родителями, была слишком дорогой. Они были слишком далеко, чтобы защитить ее, но слишком близко в сердце, чтобы она позволила себе жалость.

Она не сожалела о своем решении.
И все же каждый год, в один и тот же день, когда Тень ложилась особенно низко, Мерриан задвигала железный засов на двери и плакала — долго, беззвучно, почти неподвижно, — пока свет не возвращался и не заглядывал в трещины наглухо закрытого окна.

Тихо. Так, чтобы дом не услышал.

Мерриан глубоко вздохнула и села на кровати. Свет уже добрался до умывальника — пора было подниматься. Пока Тень еще держалась за дальние дома, следовало успеть сходить в пекарню: хозяин всегда выносил свежий хлеб сразу после ее ухода, и опоздать значило довольствоваться вчерашними лепешками.

Она умылась ледяной водой, сменив ночную сорочку на легкое сиреневое платье, расчесала длинные непослушные волосы и собрала их в аккуратный высокий пучок. На мгновение задержалась у мутного зеркала — не разглядывая себя, а словно проверяя, на месте ли она сама, — и тихо вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Овощи она купила еще вчера, но не пройтись по рынку – выше всяких сил. Огромный, шумный, пестрый, он вновь восхищал Мерриан своим нескончаемым движением и жизнью. Но в преддверии Торбранд Фериас рынок стал еще ярче и безумнее. Торбранд был вторым по величине центром Крон Асгейр, и здесь можно было найти всё — от ароматных пряностей и тканей с узорами из драгоценных нитей до домашних животных и диковинных фруктов.

Но больше всего Мерриан привлекали не палатки и шатры, а люди. Их было много: в причудливой одежде, с разными лицами, говорящих на чужих языках и даже по-разному двигающихся. В её родном Ковье любой чужестранец — легенда. Здесь же торговцы и путники с дальних земель были повсюду, и именно в их историях она находила живое дыхание большого мира. Мерриан любила слушать эти рассказы — они наполняли улицы Торбранда шумом и тайнами.

— Мерриан! — знакомый голос прервал её мысли. Она быстро обернулась и почувствовала, как уголки губ тут же непроизвольно устремились вверх. Ей на встречу шел светловолосый юноша. Его серые глаза были слегка прищурены от игривой улыбки, а острый подбородок поднят чуть выше, чем до́лжно, – он был хорош собой и прекрасно об этом знал. Подойдя к девушке, он заключил ее в крепкие объятия, и та ответила ему тем же. — Снова слоняешся без дела?

— И тебе доброе утро, Рэф, — вздохнула Мерриан, не выпуская его из объятий. — А ты, вижу, зря время не теряешь. — Она кивнула на криво застегнутые пуговицы его рубахи и бледные пятна на шее.

— Ох, Мерриан, дорогая, ты никак завидушь мне? — засмеялся он, поправляя одежду.

— Был бы повод, — Мерриан отозвалась с притворной озабоченностью. — Подумай: через несколько лет по этой площади будут бегать дюжина таких же, как ты! Во имя всех жителей Неба, остановись, пока не поздно! — Она оглянулась по сторонам и покачала головой. Рэф звонко рассмеялся.

— Да что ты! Это была бы благодать — так много прекрасных мужчин в одном месте! Клянусь, Торбранд затмит даже великую столицу Эмпиреум!

— Если это случится, я немедленно уе...

Ее голос утонул в неожиданно раздавшемся гудении. Мерриан и Рэф обернулись на его звук.

Посреди главной площади на деревянном возвышении стоял мужчина с пергаментом в руках. Рядом с ним мальчик с красными от напряжения щеками дул в сигнальный горн – до тех пор, пока у него не перехватило дыхание. Он спешно отдышался и снова поднес инструмент к губам, но мужчина махнул на него рукой, и мальчик, опустив голову, тут же отступил на пару шагов назад. На площади вокруг начал собираться народ. Мерриан и Рэф, переглянувшись, двинулись к толпе. Как только они приблизились к центру, мужчина поднял свиток и начал громогласно зачитывать.

— Жители и гости Торбранда, слушайте и слышьте! В окрестностях нашего города было совершено гадкое преступление. Офэлия Бердкора Дьюмори, дочь графа Авкельт из земель Монтерри, была жестоко убита в особняке своего мужа, пока тот пребывал в отъезде.