Стрекоза в янтаре и клоп в канифоли

Глава 23

По мне мой город точно не заплачет

Это был сон. Потому что Юлька шла по горячему песку. В каком-то оазисе, в какой-то пустыне. Знакомые девчоночьи ноги обуты в те же знакомые сланцы-танкетки на деревянной подошве со шнуровкой до колен.

Она отряхнула от песка короткое платье: всё та же белая наволочка без пояса. Только заметно отросшие коготки ещё больше цепляют лёгкую ткань. Подняла руки: на голове прежнее гнездо, свитое из жёстких волос. Старый сон с продолжением без повторов.

– Что-то не так? – раздался где-то за спиной встревоженный мужской голос.

Юлька обернулась. Так и есть: мужик. Или старик. На супер загорелом морщинистом возраста не распознать. Башка бритая, ни усов, ни бороды. Может, он вовсе не стар, а просто хлебнул лиха. Что неудивительно в таком прикиде.

Короткая замызганная юбчонка из той же белой ткани. Точней, какая-то намотка с разрезами. Чёрте что, а не одежда. Торс прикрывает кожаная жилетка, сшитая из кусочков. Вместо сланцев обдёрганные сапожки с открытыми носами и пяткой. Кажется, она уже видала такие. У военных на базаре, где её хватали за руки. И обозвали… не вспоминается, как.

Зато пояс у дядечки солидный. С начищенными металлическими бляшками цвета тёмной бронзы. На поясе странный топорик с лезвием, похожим на толстый птичий клюв. С ним примитивный покоцанный нож и ещё какая-то хрень.

– Великая, ты что-то чуешь? – настаивал на ответе дядечка, нервически крутя головой.

– Не называй меня так, – покоробило Юльку. – Терпеть не могу.

– Я помню. Привычка, – развёл он руками, демонстрируя бессилие перед ней. – Ты бы не молчала. Скажи, если что-то чуешь. Или знаешь. Мне бы изготовиться, если что-то грядёт.

– К чему изготовиться? – уточнила Юлька, оглядываясь.

И пытаясь разобраться: чует она что-то, не чует? Или вообще не думала что-то чуять? Бред какой-то.

– Тебя защитить, – удивился древний дядечка её непонятливости.

В том, что он древний – и сама Юлька древняя, как мамонт – сомнений не было. В подобном прикиде нынче даже по Африке не щеголяют – раздражённо думала она. И всё тащилась, тащилась по оазису, машинально ловя глазами те пятна-тени, что побольше.

Тени было катастрофически мало: просто слёзы. Облезлый какой-то оазис – досадовала Юлька – не рекламный. И пальмы жидкие, обгрызенные, и трава пожухлая. Жара её не мучала, пить не хотелось. Но легче от этого не становилось.

– Пока ты не обретёшь свой божественный УАТ, тебя легко обидеть, – тарахтел за спиной спутник. – Понятно, что на девятисущую мало у кого рука подымется. Почитай, ни у кого нормального не подымется. Так и ненормальные в мире не перевелись. Накажи их Зур! А я тебе слабая защита. Меня в два счёта прикончат. Так меня и не жалко. Кому я нужен? Всего-то пятисущий. Так и то одно название. У меня КАТ какой-то ущербный. Как ушёл с малолетства из дому, так с тех пор ни разу назад не тянуло. Даже глянуть: как они там?

Юлька пыталась вслушиваться в его монолог. Для того чтобы почерпнуть хоть что-то полезное. УАТ, КАТ – белиберда какая-то. Лишь с упомянутым Зуром понятно: раз призывают его гнев, значит, бог. Зато вспомнила, как её обозвал толстяк на базаре, когда при виде неё чуть не обмочился: девятисущая.

– А когда обрету свой божественный УАТ, меня легко будет обидеть? – решила направить она разрозненную пока информацию хотя бы в одном конкретном направлении.

И тут же поняла, что за спиной стихли скрипучие шаги. Остановилась, обернулась. Спутник был потрясён услышанным. Округлив и без того большие чёрные глаза, таращился на неё, как на взлетевший в небо экскаватор. Наконец, он еле выдавил:

– Тогда ты… ты…

И плюх на коленки. Прямиком в горячий белый песок. Юлька поморщилась: она бы точно взвыла от боли, а ему хоть бы хны.

– Что я? – грозно потребовала ответа, ибо явно имела право повелевать.

Раз у неё на четыре каких-то сущностей больше. Дворянка небось или что-то в этом духе.

– Твоему могуществу, великая, не будет равной силы, – наконец, нашёл подходящие слова дядечка.

Час от часу не легче – озадаченно подумала она и попросила:

– Встань, пожалуйста. Пожилой человек не должен стоять на коленях перед соплячкой.

Он поднялся, но как-то неуверенно. Словно ждал какого-то подвоха. Не дождался и приободрился. Юлька же дождалась конца нелепой пантомимы и мягко спросила:

– Чего ты так боишься?

– Нам бы поторопиться, – шагнув к ней ближе, почти прошептал дядечка. – Если набегут любры, так и вовсе будет худо. Против них я и вовсе не защитник.

– Давай поторопимся, – покладисто согласилась она и зашагала быстрей.

Любры ещё какие-то. Это рыба или мясо? И какая, интересно от неё останется котлета, если они сюда набегут? Для чего? Исключительно ради неё? Бредятишный бред.

Тем не менее, на душе стало как-то неспокойно. Юлька и сама закрутила головой, хотя даже не представляла, кого высматривает. У обозначенной опасности не было ни формы, ни содержания – одно название. Но даже от него мурашки носились по спине табунами.