Стрела. Тень "Эдмаса"

Пролог

Мне было восемнадцать, когда я по-настоящему узнала, что такое смерть. Не в новостях. Не в кино. В собственном доме, в запахе ванильного крема для торта и гари, который потом годами мерещился мне в самых безобидных вещах — в нагретом солнцем асфальте, в перегретом утюге, в любом резком запахе, от которого хочется задержать дыхание.
Я помню тот день как вчера — и ненавижу, что помню. До мельчайших штрихов.
Лето. Мой день рождения. Воздух был такой густой и тёплый, будто его можно было резать ножом. Мы жили в небольшом загородном доме, где по утрам на подоконниках оседала пыльца, а по вечерам сквозь москитные сетки пробивался стрекот кузнечиков. Утро началось с звонков. Первой была Рая.
— С восемнадцатилетием, Адель! Желаю тебе здоровья, счастья и успехов во всём! — её голос звенел, как натянутая струна.
— М-м-м… Спасибо, — я ответила сонно, уткнувшись носом в подушку, пахнущую маминым кондиционером для белья.
— Ты спишь что ли?!
— Интересно, как ты догадалась?
Она хмыкнула, и в этом звуке было столько привычной, родной насмешки, что на секунду стало тепло.
— Всё с тобой ясно, Именинница. Перезвони потом. Не буду мешать тебе дрыхнуть, — и отключилась.

Спустя несколько минут телефон уже не умолкал. Родственники, знакомые, чьи-то голоса из параллельной, беззаботной жизни. Я не могла отклонить их звонки — не хотела портить день, не хотела быть грубой. И ещё… наверное, мне нравилось, что они напоминают: я живая.

В дверь постучали, и она медленно приоткрылась. Сначала показалась мама. Она на секунду отвернулась и махнула рукой куда-то в коридор — видимо, папе, — давая знать, что я проснулась. Потом вошла: в одной руке связка разноцветных шариков, в другой — пакеты с подарками, шуршащие так знакомо, что у меня защипало в носу. Она начала петь, чуть фальшивя на высокой ноте:
— Happy birthday to you! Happy birthday to you!
А потом зашёл папа с тортом. Он всегда немного сутулился, будто пытался стать меньше, чтобы никого не задеть, и сейчас он втиснулся в дверной проём, балансируя с подносом.
— Доченька, с праздником тебя! Оставайся такой же красивой, жизнерадостной и искренней, — сказала мама, и её глаза блестели так, будто она сама верила, что впереди у меня только хорошее.
Папа остановился около кровати и поднёс ко мне торт:
— Ну, что смотришь? Загадывай желание и задувай свечи.

Я прикрыла глаза. В голове было пусто — и одновременно слишком много всего. Я хотела просто, чтобы это ощущение уюта никогда не заканчивалось. «Хочу, чтобы я была счастлива». Просто и глупо, как у всех. Задула свечи и открыла глаза. Торт был именно такой, о каком я мечтала: наверняка с моей любимой начинкой — «Сникерс», покрыт шоколадной глазурью, а по бокам — изящная обсыпка из дроблёного арахиса. Я тогда улыбнулась по-настоящему, широко, до боли в щеках.
Потом всё завертелось: мы смеялись, мама рассказывала смешные истории из моего детства, папа делал вид, что не замечает, как подгорает пирог, который он решил испечь «по особому случаю». Я даже не заметила, как наступил вечер. В этом году я решила отпраздновать день рождения только с семьёй. Кроме родителей у меня, как оказалось, никого по-настоящему близкого и не было.
Мама с папой сидели на диване и выбирали фильм для совместного просмотра — они всегда спорили, что смотреть: она хотела мелодраму, он — боевик. Я в этот момент металась по кухне в поисках попкорна и газировки.
— Пап, куда ты положил еду для фильма?
Он повернулся ко мне, нахмурил брови, пытаясь вспомнить. Помолчал, и спустя несколько секунд ответил:
— Я, наверное, в машине оставил. Сейчас схожу.
Я лишь вздохнула. Он вечно забывал что-то в машине, и это было так по-домашнему, так нормально, что сейчас от этого воспоминания мне стало физически больно.
— Не надо, сиди. Я сама могу сходить, — сказала я, быстро обулась и вышла из дома.

Гараж пахнул бензином и старой резиной. Я открыла багажник. Там лежал пакет с едой, а рядом — чей-то телефон. Он вдруг зазвонил, разрывая тишину резким, чужим рингтоном. Неизвестный номер. Я несколько секунд держала его в руке, чувствуя, как холодный пластик контрастирует с моим тёплым, вспотевшим от волнения пальцем. *«Наверное, кто-то оставил»*, — подумала я. И ответила.
Из трубки донёсся холодный, ровный голос, без интонаций, будто синтезированный:
— Время мести пришло.
Вызов закончился.
Я посмотрела на экран, пожала плечами и сунула телефон обратно. В голове промелькнула мысль: *«Кто-то решил развлечься и пошутить»*. Взяла пакет и вышла из гаража.
И в ту же секунду мир взорвался.
Звук был такой, будто небо треснуло пополам. Дом вспыхнул, словно спичка, выбросив вверх столб огня и дыма. Я инстинктивно закрыла глаза и зажала уши руками, но это не помогло: всё, что я слышала, — это оглушительный звон, переходящий в тонкий, непрерывный писк. Мой собственный крик был наполнен таким отчаянием и ужасом, что вскоре вместо него из горла вырвался сдавленный хрип.
Когда я открыла глаза, наш дом горел. Пламя лизало стены, вырывалось из окон, пожирая всё, что было мне дорого. И тогда начался ад.
Я бросилась к дому. Вход ещё не был охвачен огнём, и я распахнула дверь. Остановилась в коридоре и закричала настолько громко, как только могла:
— Папа! Мама! Где вы?!
Мне никто не ответил. Только треск пламени и шипение, будто дом был живым существом и издевался надо мной. Огонь подбирался ко мне всё ближе. Звон в ушах постепенно затих, сменившись гулкой тишиной, в которой каждый вдох давался с трудом.
Взгляд метался от одной двери до другой, от лестницы до гостиной, от кухни до ванной. И тут я увидела, как из-под лестницы еле-еле ползёт мой отец. Его одежда дымилась, волосы на виске были опалены.
— Папа!
Он откашлялся и посмотрел на меня. Его взгляд был наполнен болью и страхом. Но не за себя — за меня.
— Ада, беги. И не оглядывайся, — прошептал он, снова закашлялся, а после потерял сознание.
— Что? Папа, нет! — мой голос оборвался, я закашлялась от едкого дыма. Подбежала к отцу и попыталась нащупать пульс на шее. Кожа была горячей, пугающе неподвижной. Пульса не было.
В помещении становилось всё жарче. Глаза заслезились, всё резко стало размытым, будто я смотрела сквозь запотевшее стекло. Воздух раскалялся всё сильнее, выжигая лёгкие. Дым заполнил весь коридор, и я выбежала из дома, пока не стало поздно.
Но было уже поздно. Поздно, чтобы спасти семью. Поздно, чтобы вытащить из-под развалин хотя бы пару вещей, которые напоминали бы о них. Поздно даже для того, чтобы умереть вместе с ними.
По телу пробежала дрожь, и я закрыла глаза, чтобы не заплакать. Не здесь. Не сейчас. Не перед тем, как приедут чужие люди в форме и начнут задавать вопросы, на которые у меня нет ответов.
Воспоминания о событиях, которые произошли три года назад, нахлынули на меня с новой силой, но я знала, как с этим справляться. Глубокий вдох. Выдох. Снова вдох и выдох. Я научилась этому в академии — возвращать себе контроль через ритм дыхания, через фокусировку на теле. И вот я снова могла здраво мыслить.
Долгое время я мучила себя, считая, что не смогла спасти своих родителей. Что если бы я не пошла за попкорном, если бы осталась в доме, если бы… Но теперь я понимаю, что это было невозможно. Я не только не смогла бы помочь им, но и подвергла бы свою жизнь опасности — и тогда некому было бы искать тех, кто это сделал. Этот вывод дался мне тяжело, но он стал фундаментом. Я выбрала жить — чтобы однажды разобраться.
Сейчас я стою перед кабинетом своего начальника и смотрю на дверную табличку с надписью: «Полковник центрального района Кирилл Денисович Ланской».