Строптивая избранница огненного дракона

2

Воздух за стенами дворца оказался густым, пыльным и до неприличия живым. Он обжигал лёгкие не ладаном, а смесью запахов жареного мяса, конского навоза, спелых фруктов и чего-то едкого — палёного рога или кожи.

Крики торговцев, смех, ругань извозчиков, плач детей — всё это сливалось в оглушительный, хаотичный гул, от которого на мгновение заложило уши. Я стоял, впитывая всё это в себя, и чувствовал, как внутри что-то оттаивало, шевелилось, просыпалось от долгой спячки. Вот он, тот самый «глоток свежего воздуха», ради которого я сбежал. Пахло, надо сказать, на редкость отвратительно...

Я пошёл по главной рыночной площади, стараясь держаться в тени подозрительно шатких навесов. Меня толкали, наступали на ноги, и я ловил на себе взгляды — любопытные, оценивающие, но без тени того подобострастия, к которому я привык. Здесь я был никем. Просто высоким, и чего уж скромничать, красивым мужчиной в тёмном плаще. Это ощущение было одновременно пьянящим и унизительным.

Именно в этот момент мой слух, привыкший к придворным мелодиям и скрипу перьев, уловил другой звук — чёткий, ритмичный, металлический. Не грубый лязг, а почти музыкальный перезвон — удар, отзвук, ещё удар. Словно кто-то отбивал сердцебиение этого города. Любопытство, та искорка, которую я давно в себе не ощущал, потащило меня буквально на поводке сквозь толпу, к дальнему ряду, где пахло углём и раскалённым металлом.

И вот тогда я увидел её. Зрелище было настолько нелепым и дисгармоничным, что я на секунду остановился, решив, что это мираж, порождённый моей тоской по чему-то настоящему.

У дымного, раскалённого горна, на фоне громадной наковальни и гирлянд из чёрных, засаленных инструментов, стояла девушка. Хрупкая как куколка. Две толстые косы цвета свежевыпавшего снега спадали ей на грудь, контрастируя с закопчённым фартуком. Личико — ну просто кукольное, фарфоровое, с аккуратным носиком и большими, не по-детски серьёзными голубыми глазами, в которых отражались языки пламени. Казалось, дуновение ветра сможет её сдуть, а одно неосторожное движение разбить вдребезги.

Но её движения были полной противоположностью внешности. Она держала огромный молот, и он казался продолжением её тонкой, но сильной руки. Она не молотила им с силой дровосека, а точными, выверенными ударами обрабатывала раскалённую докрасна заготовку, с которой, я был уверен, двое её здоровенных подмастерьев возились бы как минимум полдня. Каждый удар был резким, быстрым и невероятно эффективным. Это был не труд, это было искусство. И это зрелище заворожило меня куда сильнее, чем любое выступление придворных танцовщиц.

Не осознавая того, я уже подошёл ближе, переступив через разбросанные обломки металла. Мои придворные манеры, всё это напускное величие, вылезли наружу сами собой, породив на моих губах самодовольную, снисходительную ухмылку.

— Хозяин кузницы явно не ценит эстетику, — произнёс я, чтобы перекрыть шум и привлечь её внимание. — Или он просто слеп, если поручает такую тяжёлую работу столь хрупкому созданию? Или это то он тебя в наказание заставил трудиться, пока сам где-нибудь вино распивает?

Она не вздрогнула, не обернулась. Она всего лишь опустила молот, закончив очередной этап, и положила раскалённый металл обратно в горн. Потом медленно, невозмутимо, повернула ко мне своё фарфоровое личико. И её голубые глаза, холодные и ясные, как горное озеро, уставились на меня с таким безразличным любопытством, будто я был не мужчиной, а новым, не особо интересным инструментом на её стене.

— Хозяин здесь я сама, — её голос оказался на удивление низким, даже грудным. В нём не было ни капли смущения или страха. — А вот игры с молотом, особенно для тех, кто не знает, с какого конца за него браться, действительно часто заканчиваются плачевно. — Она скользнула взглядом по моей голове, и мне на мгновение почудилось, что она оценивает её на прочность. — Хотите проверить? Я могу продемонстрировать. У меня как раз подходящий экземпляр для опыта завалялся.

Я остолбенел. Полная, абсолютная тишина в моей голове. Ни один человек в королевстве — ни мужчина, ни женщина, ни ребёнок — не говорил со мной в таком тоне.

Мне предлагали свои жизни, состояния, тела, но никогда — в качестве наковальни для демонстрации смертоносности своего инструмента. Моё королевское «обаяние», перед которым обычно таяли сердца, не просто не сработало — оно, похоже, долетело до неё, отскочило и упало в грязь где-то у моих ног. Вместо гнева или обиды, я почувствовал дикий, неподдельный интерес. Щелчок. Как будто в замке, много лет считавшемся безнадёжно заржавевшим, вдруг повернулся ключ.

— Прошу прощения за мою бестактность, — я сделал то, чего не делал, кажется, много лет — искренне извинился, и слова не застряли в горле. — Видимо, внешность действительно обманчива. Позвольте представиться… Элиан.

— Дара, — коротко кивнула она, уже поворачиваясь обратно к горну. — А теперь, Элиан, либо отойдите подальше, либо наденьте что-то потолще. Искры летят.

Я машинально отступил на шаг, наблюдая, как она снова берётся за работу. Моё любопытство только росло. Кто она? Откуда? Как эта хрупкая девчонка, эта «фарфоровая кузнечиха», как я мысленно её окрестил, оказалась здесь, в этой закопчённой мастерской, и повелевала стихией огня и металла с такой лёгкостью? Мне захотелось заговорить с ней снова, услышать ещё раз этот насмешливый, колкий, но прекрасный голос.

— И как же живётся самой юной и, несомненно, самой искусной кузнечихе в моём… в нашем городе? — спросил я, стараясь, чтобы в голосе звучала лёгкая, безобидная учтивость.

Она не ответила сразу. Щипцами она вынула из горна новый прут и положила его на наковальню. Удар молота. Ещё один.

— Живём как можем, — наконец бросила она через плечо, и я уловил в её тоне едва слышный смешок. — Топор дровосека Клима сломался — чиним. Косу вдове Марфе перековать надо — перековываем. Меч для сына старосты — вот его и кую. Всё как у людей. Пока ещё есть что ковать.