Строптивая невеста.

Глава 1.

Глава 1.

Вы ко мне не притронетесь
Запах был первым, что ударило Жанне в голову.
Не «романтика старинной кареты», как любят писать на открытках, а честная, тяжёлая смесь: мокрая кожа ремней, прелая солома, животный пар лошадей, кислый дух пота и — где-то на фоне — чад факела, сладковатый, будто кто-то жёг смолу. Воздух трясся вместе с каретой, и каждый толчок отдавался в позвоночнике так, словно её только что вынули из стиральной машины и забыли поставить на «деликатный режим».
Жанна моргнула. Ещё раз.
Снаружи — тьма и деревья, чёрные, как вырезанные ножницами. Внутри — теснота, дрожащий свет фонаря, серебристая пыль на бархате сидений и девчонка напротив, которая смотрела на неё так, будто Жанна сейчас должна начать молиться, плакать и умереть от истерики. Девчонка была тоненькая, с острым носом и руками, красными от холода. На ней — серое платье грубой ткани, местами вытертое, и короткая накидка из шерсти, от которой пахло овчиной и дымом.
— Мадам… — прошептала девчонка, и её голос дрогнул, как свеча. — Вы… вы очнулись?
«Нет, — подумала Жанна, глядя на неё. — Это я просто задремала на пять минут и сейчас открою глаза в своей машине».
Она открыла глаза. Карета всё так же скакала по колеям, лошади фыркали, и где-то снаружи слышались голоса — гортанные, чужие, командные.
— Ты кто? — спросила Жанна, удивившись собственной способности говорить ровно. — И где… мы?
Девчонка будто обрадовалась, что её не ударили, не прокляли и не попросили принести соли на хвост.
— Я Мари. Ваша служанка, мадам. — Она нервно сжала узелок. — Мы… мы бежим. Из Плесси-ле-Тур. Если нас догонят…
Она сглотнула, и Жанна услышала, как у неё клацнули зубы.
— Плесси-ле-Тур, — повторила Жанна. Слова были знакомыми, как имя в чужом телефоне: вроде знаешь, но не понимаешь, почему оно здесь. — Так… подожди.
Её взгляд упал вниз — на собственные руки. Белые, ухоженные, с тем самым маникюром, который всегда говорил за неё: «Я могу быть милой, но счёт выставлю точный». Пальцы дрожали не от страха — от холода и адреналина. На запястье — браслет. Её. Узкий, золотой, тонкой работы, подарок Андрея на годовщину. Жанна вздохнула — и сердце ударилось о рёбра.
— Чемоданы… — прошептала она.
Внизу, у ног, лежали два аккуратных чемодана и большая дорожная сумка. Её чемоданы. Её сумка. Её замки, царапины на боковинах, наклейка, которую Лиза когда-то приклеила и заявила, что «так будет красивее». Тяжёлое, невозможное доказательство, что это не сон.
Жанна с трудом сглотнула.
— Мари, — сказала она очень спокойно, потому что иначе начнёт орать. — Почему мы бежим?
Служанка посмотрела так, будто Жанна спросила, почему вода мокрая.
— Потому что вас выдают замуж, мадам. За герцога Клевского. — Она выдохнула это слово, как приговор. — А вы… вы не хотите. И госпожа королева… и ваш отец… они пытались… но король Франции приказал… и вас… — голос сорвался, — вас держали взаперти…
Жанна подняла ладонь.
— Стоп.
В голове щёлкнуло, как когда ты внезапно вспоминаешь, где оставила ключи, которые искала весь день.
Строптивая Жанна. Портрет. Семейные легенды. Дурацкие шутки. «Ты похожа». И вот теперь — карета, служанка Мари и «герцог Клевский».
— О, Господи… — прошептала Жанна и вдруг почти рассмеялась. Смех застрял в горле и вылез странным звуком. — Вот теперь я понимаю, почему мама всегда говорила: «Слушай старших». Мне бы сейчас пригодилась вся эта… семейная мифология.
— Мадам? — Мари испугалась ещё сильнее. — Вам плохо?
— Мари, мне не плохо. — Жанна посмотрела на девчонку, и её голос стал мягким, почти тёплым. — Мне… очень интересно. Потому что, если я правильно понимаю, я сейчас официально — та самая Жанна, про которую в нашей семье рассказывали так, будто это была смесь святой и террористки.
Мари не поняла ни одного слова, но уловила тон: хозяйка не сошла с ума окончательно. Это уже было утешение.
Снаружи карету снова тряхнуло. Сквозь щель в окне Жанна увидела вспышку — факел или отражение луны на металле. И тут же — стук копыт сзади, ближе, ближе. Голоса стали отчётливее, и в них была уверенность людей, которые привыкли, что их слушаются.
Жанна резко выпрямилась. Осанка — это действительно броня. Особенно когда вокруг средневековье, а ты в нём случайно.
— Они догоняют? — спросила она.
Мари кивнула, бледная как молоко.
— Господин кучер… он старается, мадам, но… — она прикусила губу, — у них хорошие лошади.
Жанна закрыла глаза на секунду. В голове мелькнуло: «Андрей», «дети», «моя машина», «навигация». И тут же — резкое, почти злое: «Стоп. Это бесполезно. Сейчас ты здесь. И у тебя есть только одно оружие: мозг и язык. Ну и чемоданы. Но чемоданы — пока не светить».
— Мари, слушай меня внимательно, — сказала Жанна. — Ты хочешь жить?
Мари уставилась, как на проповедь.
— Д-да, мадам…
— Отлично. Тогда делаем так: когда нас остановят — мы не истерим. Ты — плачешь. Но тихо. И говоришь только то, что надо. Я — тоже не истерю. — Жанна криво улыбнулась. — Я умею спорить. И сейчас это пригодится.
— Но… мадам… — Мари задрожала. — Это же королевские люди…
— Мари, — Жанна наклонилась к ней, и её голубые глаза в дрожащем свете стали очень серьёзными. — Королевские люди — это тоже люди. У них есть страхи, привычки и желание не вляпаться в чужую историю. А мы им сейчас устроим историю.
Снаружи раздался резкий окрик. Карета замедлилась. Лошади заржали, фыркнули, скрипнули упряжью так, что у Жанны свело зубы. Дверца дёрнулась.
— Открывай! — рявкнули снаружи.
Жанна вдохнула. В этот вдох влезла вся её жизнь — дети, Андрей, розы, диплом, блог, утренний кофе. А выдохом она выпустила наружу ту самую строптивость, которая у неё, видимо, действительно была в крови.
Дверца распахнулась. Холод ударил в лицо так, будто кто-то плеснул ледяной водой. В проёме стоял мужчина в плаще, с мокрой шляпой и взглядом, от которого хотелось сразу извиниться даже за то, что ты родилась. За ним — двое солдат с факелами. Факелы пахли смолой и гарью, дым щипал глаза.
— Госпожа Жанна, — произнёс мужчина сухо. — По приказу Его Величества. Вы возвращаетесь.
Жанна посмотрела на него и вдруг заметила детали, которые обычно замечает человек, умеющий читать людей: грязь на сапогах, свежие царапины на перчатках, раздражение. Он устал. Он злится. И он очень хочет, чтобы это всё закончилось без скандала.
— По приказу, — повторила Жанна и подняла бровь. — Как удобно. А вы всегда так — «по приказу»? Или иногда у вас включается собственная голова?
Солдат с факелом кашлянул. Мари сжалась и всхлипнула.
Мужчина в плаще прищурился.
— Госпожа, не усложняйте.
— Я не усложняю. Я уточняю. — Жанна улыбнулась — мило, почти по-девчачьи. Ямочки на щеках проявились так, будто она собиралась попросить конфету, а не устроить войну. — Скажите честно: вам за это платят дополнительно? За то, что вы ловите невесту, которая не хочет замуж?
Он не понял половины слов, но тон понял отлично.
— Выйдите, госпожа.
— Мари, — сказала Жанна, не отводя взгляда от мужчины. — Дыши. Всё будет хорошо.
Мари пискнула что-то похожее на молитву.
Жанна спустилась на землю. Ноги тут же утонули в грязи. Холод пробрался под платье, и Жанна наконец осознала, во что она одета.
На ней было платье из плотной ткани — зелёно-синее, с золотистыми нитями на лифе, рукава длинные, с тонкими сборками, ворот высокий. Талия перехвачена поясом, на груди — вышивка. Тяжёлое, красивое, явно дорогое. И поверх — плащ, шерстяной, подбитый мехом. На голове — тонкая сетка или чепец, в котором волосы были собраны, и от него пахло лавандой и чем-то травяным — будто кто-то пытался успокоить реальность ароматом.
«Неплохо, — мелькнуло. — Я хотя бы не в ночнушке. Спасибо судьбе за минимальный вкус».
— Карета ваша, — сказал мужчина. — Но вы вернётесь. И без… сцен.
Жанна посмотрела на лошадей. Они были огромные, мокрые, пар поднимался от их спин, шерсть блестела в свете факелов. Пахло силой и мокрой землёй. Лошадь фыркнула, и Жанна на мгновение ощутила странное спокойствие: животные не врут. Они просто живут.
— Без сцен? — переспросила она. — Вы уверены? Потому что мне кажется, сцены здесь устраивают невестам, которые не хотят замуж. А невесты… просто реагируют.
— Госпожа, — мужчина стиснул зубы. — Вы вернётесь добровольно, или…
Жанна наклонила голову.
— Или вы меня потащите? — она оглядела его с ног до головы. — Вас этому в школе учили? «Как правильно тащить женщину, чтобы потом не получить по голове»?
Солдат рядом кашлянул ещё громче, явно пытаясь спрятать смешок.
Мужчина побледнел.
— Довольно.
Жанна посмотрела на Мари. Девочка дрожала, но в глазах уже не было пустого ужаса — там появилось что-то вроде надежды: «Может, хозяйка правда способна вытащить нас».
Жанна вздохнула.
— Ладно. Едем. — Она подняла палец. — Но запомните: я не бегу, потому что боюсь. Я бегу, потому что не люблю, когда меня используют как товар. А ещё я очень не люблю, когда меня держат взаперти. Это… портит характер.
Мужчина не ответил. Он махнул рукой. Солдаты окружили карету. Мари залезла внутрь, прижимая узелок. Жанна поднялась следом, ощущая, как подол цепляется за ступеньку, как тяжёлый плащ давит на плечи.
Карета тронулась обратно.
Дорога теперь казалась длиннее. Будто лес, смеясь, растягивал пространство. Жанна сидела, прижав ладони к коленям, и слушала, как скрипят колёса. С каждым скрипом реальность становилась всё более… убедительной.
— Мари, — тихо сказала она. — Скажи мне честно. Как я выгляжу?
Мари моргнула, не понимая вопроса.
— Вы… вы прекрасны, мадам. Как всегда.
— Это не ответ, — вздохнула Жанна. — Ладно. Потом найду зеркало.
Она пыталась держать лицо, но внутри всё кипело. Не страх — ярость. Та самая взрослая, холодная ярость женщины, которую пытаются решить, как задачу.
«Меня выдают замуж. Меня держали взаперти. Меня ловят как беглую кошку. И всё это — потому что у кого-то политические планы. Отлично. Поздравляю. Добро пожаловать в эпоху, где женщина — не человек, а пункт договора».
— Мадам, — шепнула Мари, будто прочитав мысли. — Они говорят, что это для вас… выгодно.
Жанна посмотрела на неё.
— Выгодно? — она усмехнулась. — Мари, запомни: когда тебе говорят «это выгодно», обычно это выгодно не тебе.
Через какое-то время впереди показались огни. Замок. Каменные стены, темные, влажные. Ворота, стража, факелы, запах мокрого камня и навоза. Всё было таким настоящим, что Жанна захотела ущипнуть себя — но у неё не было времени на детские жесты.
Карета въехала во двор. Камни под колёсами загрохотали, и Жанна почувствовала, как в животе всё сжалось. Двор пах лошадьми, железом и сыростью. Где-то лаяли собаки. Где-то кричала птица.
Дверцу распахнули. Она вышла, и тут же к ней подскочили женщины — две, в тёмных платьях, с ключами на поясе. Одна — полная, с губами, поджатыми так, будто она родилась уже с осуждением на лице. Вторая — моложе, нервная, с глазами, которые бегали, как мыши.
— Госпожа! — заговорила полная. — Госпожа Жанна! Как вы могли?! Его Величество…
— Я могла, — спокойно ответила Жанна. — Потому что у меня ноги есть. А у вас, как я вижу, язык.
Полная женщина задохнулась.
— Вы… вы дерзите!
— Нет, — Жанна улыбнулась. — Я просто говорю правду. Давайте без театра. Где мои комнаты?
Её повели по коридорам. Замок внутри пах иначе, чем двор: старым деревом, воском свечей, мокрой шерстью, супом и чем-то лекарственным — травы? Коридоры были узкие, камень холодный, под ногами — ковры, потёртые, но дорогие. На стенах — гобелены, на которых кто-то вечно охотился, убивал и праздновал, и все эти люди выглядели так, будто никогда не мылись.
Комната, куда её привели, была большой, но холодной. Высокая кровать с балдахином, тяжёлые шторы, сундук, стол, кресло. Окно — маленькое, стекло мутное. В углу — кувшин и таз. Пахло ладаном, холодом и пылью, которую пытались скрыть ароматными травами.
Жанна огляделась.
— Прекрасно, — сказала она. — Тюрьма с мебелью.
Полная женщина всплеснула руками.
— Госпожа! Это ваши покои!
— Именно. Мои. — Жанна повернулась к ней. — Значит, я здесь хозяйка. А вы сейчас скажете мне, где зеркало. И принесёте горячую воду. И чай. Или что у вас тут вместо чая. Потому что если я сейчас не согреюсь, я стану ещё более строптивой. А вам это не надо.
Женщина поперхнулась, но ушла. Молодая осталась, дрожа.
— Как тебя зовут? — спросила Жанна.
— К… Колетт, госпожа.
— Колетт, — Жанна кивнула. — Я не люблю, когда на меня смотрят как на бедствие. Я — не бедствие. Я — неудобство. Это разные вещи. Поняла?
Колетт кивнула так быстро, что у неё чуть не слетела чепчик.
Жанна подошла к столу и увидела отражение в полированном металле подсвечника. Не зеркало, но достаточно.
Лицо было её — и не её одновременно. Те же голубые глаза, большие, яркие. Светлые волосы, золотистые, собранные под сеткой. Кожа — чистая, нежная. Щёки — мягкие, с ямочками, которые при улыбке делали её похожей на ангела. Ангела, который может устроить конец света в приличном обществе.
Она коснулась щеки.
— Ну здравствуй, — шепнула она самой себе. — Теперь понятно, почему тебя хотели продать. Ты красивая.
И тут же её накрыла волна: «Дети… Андрей…»
Она резко тряхнула головой.
«Нет. Потом. Сейчас — выжить».
Дверь распахнулась. Вошла полная женщина с горячей водой и травяным настоем. Запах был терпкий — мята, ромашка, что-то горькое.
— Пейте, госпожа, — сказала она с видом мученицы.
Жанна взяла чашу, вдохнула.
— Это что?
— Успокоительное.
Жанна улыбнулась.
— Прекрасно. Передайте Его Величеству: я успокаиваться не собираюсь.
Она выпила. Тепло разлилось внутри, и голова стала чуть яснее.
Через час её начали одевать. Платье сменили на другое — ещё тяжелее, ещё богаче. Лиф тугой, так что дышать хотелось не грудью, а философией. Рукава украшены, на шее — тонкая цепь. На волосы — чепец с кружевом. От ткани пахло краской, шерстью и лавандой. От женщин — потом, мылом и страхом.
Жанна стояла, как статуя, и думала, что если бы кто-то сейчас увидел, как её затягивают в корсет, он бы понял, почему женщины иногда убивали мужей.
— Госпожа, — прошептала Колетт. — Сегодня… вас поведут к королю.
— К королю, — повторила Жанна. — Прекрасно. Я давно хотела поговорить с человеком, который считает, что женщина — это приложение к договору.
Колетт сглотнула.
— Не говорите так, госпожа…
— А как говорить? — Жанна повернула голову. — «Ваше величество, спасибо, что вы решили мою судьбу без меня»?
Колетт чуть не заплакала.
— Госпожа, прошу…
Жанна вздохнула и смягчилась.
— Ладно. Я не буду тебя пугать. Ты просто стой рядом и молчи. Это тоже полезный навык.
Её вывели. Коридоры стали живее: люди, шёпот, запахи еды — мясо, хлеб, вино. Где-то стук посуды. Вдалеке музыка. И всё это — на фоне напряжения, будто замок сам понимал: сейчас будет скандал.
Зал, куда её привели, был огромный. Высокие своды, гобелены, камин, от которого пахло дымом и жареным мясом. Пол — каменный, покрытый коврами. Люди — придворные, дамы в платьях, мужчины в камзолах. Запах духов, мускуса, пота, вина, воска. И ещё — запах власти. Он не пахнет приятно. Он пахнет так, будто тебя сейчас раздавят, если ты не поклонишься.
На возвышении стоял король.
Франциск. Жанна узнала его не по портретам — по тому, как на него смотрели остальные. В нём было что-то яркое и опасное: уверенность, привычка получать своё, и утомление человека, который привык побеждать, но устал.
— Жанна д’Альбре, — произнёс он, и голос его был глубоким, как колодец. — Подойди.
Жанна подошла. Не спеша. Осанка ровная, взгляд прямой. Внутри всё дрожало, но снаружи она была той самой «милой с ямочками», которой в детстве все умилялись.
— Ваше Величество, — сказала она и сделала поклон ровно настолько, чтобы формально было прилично, но не унизительно.
Франциск прищурился.
— Ты устроила позор. Ты сбежала. Ты вынудила меня посылать людей за дочерью короля Наварры, как за преступницей.
— Я не преступница, — спокойно ответила Жанна. — Я невеста. Это разные жанры, Ваше Величество.
Кто-то тихо ахнул. Кто-то фыркнул. У кого-то на лице мелькнула улыбка.
Франциск опёрся на подлокотник кресла.
— Ты выйдешь замуж за герцога Вильгельма Клевского. Это решено.
Жанна кивнула.
— Я слышала.
— Ты получишь привилегии. — Франциск поднял руку, будто перечислял товары. — Права. Деньги. Положение. Твоей семье будет выгодно.
Жанна подняла бровь.
— Вы сейчас торгуетесь со мной?
Франциск замолчал на секунду, будто не ожидал такого.
— Это не торг. Это политика.
— Политика — это когда взрослые люди делают свои дела. — Жанна улыбнулась. — А когда взрослые люди делают свои дела, используя женщину как инструмент, это называется… как бы помягче… бессовестность.
В зале стало тихо. Даже камин будто треснул тише.
Франциск медленно встал.
— Ты забываешься, Жанна.
— Нет, — сказала Жанна, и голос её стал холоднее. — Я впервые в жизни очень хорошо помню, кто я. И чего не хочу.
— Ты не хочешь — и что? — Франциск шагнул ближе. От него пахло вином, кожей и чем-то металлическим — как от оружия. — Ты думаешь, твоё «не хочу» важнее интересов Франции?
Жанна посмотрела ему в глаза.
— Я думаю, что моё тело — моё. — Она произнесла это просто, без истерики, и от этого фраза стала ещё сильнее. — И если вы хотите союза, вы можете получить подпись на бумаге. Но не меня. Не мою жизнь. Не моё «да».
В зале кто-то тихо произнёс молитву.
Франциск улыбнулся — но это была улыбка хищника.
— Ты гордая.
— Я не гордая. Я упрямая. — Жанна чуть наклонила голову. — И это, как говорят, семейное.
Франциск резко повернулся к придворным.
— Уведите её. Подготовьте. Через час — церковь.
Жанна хотела сказать ещё что-то, но к ней уже подошли, взяли под локти — аккуратно, но твёрдо. Её повели, как дорогую вазу, которая решила, что она молоток.
— Ваше Величество! — Жанна повернулась, пока её тащили. — Я не дам консумировать этот брак.
Франциск остановился и медленно посмотрел на неё через плечо.
— Посмотрим.
Её вернули в покои. Там уже всё пахло иначе: свежим воском, горячей водой, духами. Платье для свадьбы было готово — белое, тяжёлое, с золотой вышивкой. Оно пахло новизной, лавандой и ожиданием чужой победы.
Жанна стояла, пока её одевали, и внутри у неё росло чувство, которое она знала по жизни: когда тебя загоняют в угол — ты либо ломаешься, либо становишься опасной.
«Я не сломаюсь», — подумала она.
Ей надели ожерелье, серьги. Волосы уложили. На голову — лёгкая вуаль. Она стала похожа на ангела. Очень дорогого ангела.
Когда всё было готово, в комнату вошла фрейлина — высокая, сухая, с лицом, как у человека, который любит дисциплину больше жизни. Она посмотрела на Жанну так, будто примеряла плётку взглядом.
— Госпожа, — сказала она. — Если вы снова устроите скандал…
Жанна мило хлопнула ресницами.
— А что вы сделаете? Выпорете меня? — она улыбнулась. — Простите, но это уже было. Новые идеи есть?
Фрейлина побледнела.
— Вы… вы…
— Я — я, — Жанна наклонилась чуть ближе. — И я вам советую: не делайте из моей свадьбы театр. Потому что я умею играть лучше.
Фрейлина отступила, как от змеи.
Через некоторое время Жанну вывели во двор. Там стояли лошади, кареты, люди. Воздух был холодный, влажный, пахло камнем и дымом. Слышались колокола вдалеке — церковь звала, как палач зовёт по расписанию.
Её усадили в карету. Она поехала в церковь, и с каждым ударом колёс о камни у Жанны внутри звучало: «нет, нет, нет».
Церковь встретила запахом ладана, холодом камня и свечами. Свет был мягкий, золотой, но в нём всё казалось ещё более реальным. Люди стояли рядами. Шептались. Смотрели. Жанна чувствовала их взгляды кожей.
И вот он — жених.
Вильгельм Клевский был не старик. Он был взрослый мужчина, в богатом одежде, с тяжёлой цепью на груди, с лицом, которое хотело казаться спокойным. От него пахло дорогими духами и металлом украшений. Он смотрел на Жанну с интересом — и с тем самым мужским ожиданием, что «ну куда она денется».
Жанна подошла ближе. Сердце билось так, будто пыталось пробить корсет. Она подняла взгляд на герцога, и в голове мелькнуло: «Ну что, милый. Добро пожаловать в мой персональный ад. Я тоже тут случайно».
Священник начал говорить. Слова лились, как вода. Жанна слышала их, но не принимала. Она смотрела на свечи, на камень, на людей, и думала, что это всё похоже на театр, только без права выйти из зала.
Когда священник дошёл до момента согласия, Жанна повернулась — и её взгляд встретился с взглядом короля Франциска. Он стоял сбоку, наблюдая, как хозяин наблюдает за своей сделкой.
Жанна сделала шаг назад.
— Я не согласна, — сказала она громко и чётко.
Шёпот пронёсся по церкви, как ветер. Кто-то ахнул. Кто-то перекрестился.
Вильгельм застыл.
— Госпожа… — начал он, но Жанна подняла руку.
— Не надо. — Она улыбнулась ему почти ласково. — Это не про вас. Это про меня.
Франциск сделал движение, как будто хотел вмешаться, но Жанна уже повернулась к нему.
— Ваше Величество, — сказала она, и голос её прозвучал в церкви как звон стекла. — Вы можете приказать привести меня сюда. Можете заставить меня стоять. Можете даже приказать говорить слова. Но вы не заставите меня хотеть.
Франциск шагнул вперёд.
— Довольно, Жанна.
— Нет, — сказала она и почувствовала, как внутри поднимается горячий смех, почти истеричный, но она удержала его. — Вы знаете, что самое смешное? Вы думаете, что это — ваша победа. А это — всего лишь ваш спектакль. И я в нём не актриса. Я — зритель, которого силой посадили в первый ряд.
Священник побледнел.
Франциск подошёл к ней вплотную. Его лицо было близко, и Жанна увидела в его глазах раздражение и… азарт. Ему нравилась эта борьба. Ему нравилось ломать.
— Ты выйдешь замуж, — прошептал он так, чтобы слышала только она. — Или я сделаю так, что ты пожалеешь о каждом своём слове.
Жанна посмотрела на него снизу вверх — миленькая, с ямочками, в белом платье, как будто она сейчас скажет «простите». И сказала:
— Тогда мне придётся жалеть. Потому что замуж я не хочу. И вы ко мне не притронетесь.
Франциск сжал зубы. И сделал то, чего Жанна не ожидала даже от средневекового короля с богатой фантазией.
Он резко наклонился, схватил её на руки — легко, будто она была не женщиной, а ребёнком. Жанна ахнула от неожиданности, вуаль сдвинулась, юбки взметнулись. В зале раздался шум — кто-то вскрикнул, кто-то засмеялся нервно, кто-то уронил свечу.
Жанна попыталась вырваться, но король держал крепко.
— Поставьте меня! — прошипела она.
— Ты сама выбрала, — холодно сказал Франциск.
Он прошёл по проходу, неся её как трофей. Жанна чувствовала запах его плаща, кожу перчаток, холодный воздух. Она видела лица людей — одни потрясённые, другие восторженные, третьи испуганные.
Её сердце колотилось, но внутри вдруг стало странно ясно.
«Ладно, — подумала Жанна. — Значит, вы хотите войну? Отлично. Только вы забыли одну вещь, Ваше Величество: я тоже умею играть. И у меня характер XXI века. Вы ещё пожалеете».
Франциск остановился у алтаря и поставил её на камень перед Вильгельмом, как ставят фигуру на шахматную доску.
— Вот, — сказал король громко, чтобы слышали все. — Невеста на месте. Продолжайте.
Жанна выпрямилась. Поправила вуаль. Медленно разгладила платье. Подняла подбородок.
И посмотрела на герцога Клевского так, будто он сейчас подписывает контракт с самым неудобным человеком на свете.
— Добрый день, — тихо сказала она, улыбаясь. — Сразу предупреждаю: вы ко мне не притронетесь.
Свечи трепетали. Ладан висел в воздухе. А Жанна стояла у алтаря, белая, прекрасная и опасная — и в её голубых глазах было то самое вежливое предупреждение, которое когда-то висело на портрете в её гостиной.