Строптивая невеста.

Глава 2.

Глава 2.

Ночь, которой не было
Запах ладана ещё держался у неё в волосах — упрямо, навязчиво, как чужая рука на плече: вроде уже отошла, а ощущение всё равно липнет. Он смешался с воском свечей, с холодом каменной церкви, с тяжёлым духом мужских духов и мокрой шерсти плащей — и эта смесь теперь жила в Жанне, как напоминание: сегодня её пытались превратить в печать под договором.
Жанна сидела в комнате, которая официально называлась «покои супруги», а по факту была удобной коробкой для дорогой куклы. Трещал камин, в котором горели толстые поленья. От огня пахло смолой и сухой корой, но тепла всё равно было мало — камень вокруг, как и люди вокруг, предпочитал держать холод.
На столе стоял серебряный кубок с вином. Вино пахло кисло и сладко одновременно, как дорогая ошибка. Рядом — блюдо с фруктами: яблоки, груши, виноград. Всё выглядело красиво, щедро, как в рекламе «счастливой свадьбы», только Жанна не могла избавиться от ощущения, что её сейчас попытаются «упаковать» окончательно.
Её платье — всё ещё белое, слишком тяжёлое, слишком чужое — тянуло плечи вниз. Лиф давил так, что дышать хотелось через сарказм. Вуаль сняли, волосы переплели, на шею снова повесили украшение, словно напоминали: «Ты принадлежишь». Жанна ловила себя на том, что всё время расправляет спину, будто одна осанка способна удержать её личность на месте.
В комнате шептались две женщины — та сухая фрейлина и ещё одна, молодая, с круглым лицом и глазами, которые боялись всего на свете. Они поправляли складки на покрывале, переставляли подсвечники, делали вид, что заняты, но на самом деле подслушивали воздух: когда.
Жанна посмотрела на них и сдержанно улыбнулась.
— Девушки, — сказала она мягко, сладко, почти по-доброму, — если вы ждёте, что я сейчас упаду в обморок от счастья, не тратьте время. Я держусь на упрямстве, а не на романтике.
Сухая фрейлина вздрогнула, будто её ударили словом.
— Госпожа, — сказала она с ледяным достоинством, — вы должны вести себя прилично.
— А вы должны перестать выглядеть так, будто сейчас принесёте святую воду и начнёте кропить меня как нечисть, — невозмутимо ответила Жанна. — Успокойтесь. Я уже здесь. Я уже в платье. Я уже — «супруга». Не хватает только аплодисментов.
Молодая прыснула и тут же зажала рот ладонью. Сухая фрейлина посмотрела на неё так, что бедняжка сразу перестала существовать.
Дверь в покои открылась без стука — не по невежливости, а по привычке власти. Вошли двое мужчин в богатых камзолах, с цепями на груди, за ними — сам Вильгельм. Герцог Клевский выглядел так, будто весь день держал на лице правильное выражение и устал. Волосы уложены, борода аккуратно подстрижена, глаза чуть покрасневшие — то ли от вина, то ли от раздражения. От него пахло дорогими духами с тяжёлой ноткой — мускусом, чем-то пряным — и ещё железом украшений, тёплой кожей перчаток.
Он остановился, оглядел комнату, будто проверял, что товар на месте, и улыбнулся — осторожно.
— Моя госпожа, — сказал он на французском с акцентом, который резал слух. — Наша церемония завершена. Теперь… мы должны завершить и остальное.
Жанна смотрела на него спокойно. Не потому что ей было спокойно, а потому что паника — роскошь. Паника не помогает. Помогает холодная голова и очень чёткое «нет».
— Мы ничего не должны, — сказала она. И добавила с милой улыбкой, от которой у неё появлялись ямочки: — Вы, кажется, перепутали меня с документом. Документы завершают. Женщины — нет.
Один из мужчин рядом кашлянул. Сухая фрейлина напряглась так, будто готовилась броситься между ними.
Вильгельм сделал шаг ближе. Его взгляд был не злым — скорее удивлённым. Он явно не привык, что ему отказывают так открыто и так… красиво.
— Вы унижаете меня, — произнёс он, и в голосе появилась сталь. — Ваша обязанность…
— Моя обязанность, — перебила Жанна, — выжить. И желательно с достоинством. А ваша обязанность — понять, что если женщина говорит «нет», это не приглашение к спору. Это финал предложения.
Вильгельм сжал губы.
— Вы не понимаете, что ставите под угрозу договоры и союзы.
Жанна кивнула.
— Я понимаю. — Она подошла к столу, взяла кубок, понюхала вино и поставила обратно, не выпив. — Просто мне плевать. Можете считать это подростковой выходкой. Или принципом. Или семейной традицией. Как вам удобнее.
Он шагнул ещё ближе. Между ними остался один вдох.
— Вы боитесь? — спросил он, и в этом было что-то почти человеческое.
Жанна посмотрела на его лицо — не уродливое, не красивое, просто мужское. Она вдруг отчётливо поняла: этот человек привык брать то, что ему положено, и искренне считает, что имеет право. Не потому что он монстр, а потому что так устроен его мир.
— Я не боюсь, — сказала Жанна тихо. — Я брезгую. Разница тонкая, но существенная.
Вильгельм побледнел.
Сухая фрейлина не выдержала:
— Госпожа! — прошипела она. — Это грех!
— Грех — это заставлять женщину, — спокойно ответила Жанна, не глядя на неё. — А говорить правду — это полезно для здоровья. Я, кстати, привезла лекарства. Правда, пока не уверена, кому они нужнее — мне или этому времени.
Вильгельм сделал резкое движение — будто хотел схватить её за руку.
И тут Жанна сделала то, что делает женщина XXI века, когда её личное пространство нарушают: она отступила на шаг, выпрямилась и подняла ладонь.
Не ударила. Не закричала. Просто выставила ладонь между ними, как стену.
— Стоп, — сказала она тихо, но так, что в комнате стало слышно, как потрескивает полено в камине. — Ещё один шаг — и я устрою скандал такого масштаба, что даже ваш герб покраснеет.
— Вы не посмеете.
— Посмею, — улыбнулась Жанна. — Я сегодня уже посмела. Это мой новый талант.
Вильгельм замер. Потом посмотрел на мужчин позади, словно искал поддержки. Те стояли, как каменные — им было неловко. Супружеская ночь, которую должны «обеспечить» свидетели, — ситуация, в которой хочется стать невидимкой.
Жанна сделала вид, что ей вовсе не страшно, и добавила почти невинно:
— Давайте так: вы можете остаться здесь и дальше убеждать меня, что я обязана. А можете уйти, сохранив хоть часть лица. Мне кажется, второй вариант выгоднее.
Герцог долго смотрел на неё. Потом выдохнул сквозь зубы:
— Вы… необычная.
— Я знаю, — сказала Жанна и мило хлопнула ресницами. — Мне об этом всю жизнь говорят.
Он резко развернулся и вышел. Мужчины за ним — почти бегом. Дверь закрылась.
Секунду стояла тишина. Потом молодая фрейлина тихо прошептала:
— Госпожа… вы его… выгнали…
— Да, — сказала Жанна и опустилась на край кровати. Кровать была огромная, с резными столбиками, бельё пахло лавандой и сушёными травами, но от этой «чистоты» хотелось смеяться. — Представь себе. Какой сюрприз для эпохи.
Сухая фрейлина дрожала от негодования.
— Вы погубите себя.
Жанна посмотрела на неё устало.
— Милая, — сказала она почти ласково, — я уже погублена. Меня выдали замуж против воли. Так что всё, что дальше, — это уже не трагедия, а жанр «комедия ошибок». Сядьте, подышите. И не делайте вид, что вы лично отвечаете перед Богом за мою спальню.
Фрейлина открыла рот, но слов не нашла. Жанна вдруг почувствовала странное облегчение — тяжёлое, как снятый груз. Она победила в первом бою. Это была маленькая победа, но без неё дальше не было бы ничего.
Она встала, подошла к окну. За стеклом — тёмный двор, факелы, где-то ржали лошади, пахло мокрой землёй. Звёзды были настоящие, без городского света — яркие, холодные, как чьи-то глаза.
«Андрей, — подумала Жанна. — Если бы ты это видел, ты бы сказал: “Жанн, ты опять влезла в историю”».
И тут же добавила мысленно: «Да, милый. Я сама в шоке».
Наутро запахи изменились. Вместо свечного воска — запах хлеба, горячего молока, дыма. Вместо ночной тишины — шаги, шёпот, скрип дверей. В замке всё жило своим расписанием, и её маленький бунт уже стал новостью.
Жанну разбудили рано. В комнату вошли женщины, как в улей: принесли воду, принесли платье попроще, но всё равно дорогое, принесли завтрак. И вместе с ними вошло ощущение: сейчас будет расплата.
— Его Величество желает видеть вас, — произнесла сухая фрейлина так, будто объявляла приговор.
Жанна села в кровати и зевнула демонстративно.
— Передайте Его Величеству, что я тоже желаю видеть Его Величество, — сказала она. — И желательно до завтрака. У меня на голодный желудок сарказм особенно острый.
Фрейлина не улыбнулась. Но молодая снова чуть дрогнула губами.
Жанну одели. Платье было тёмно-синее, с серебряной вышивкой, рукава широкие, ткань тяжелела на каждом шаге. Волосы уложили в простую, но аккуратную причёску, на голову — лёгкий чепец. Жанна смотрела на своё отражение в зеркале — наконец, настоящем, в серебряной оправе — и удивлялась: как можно быть такой милой внешне и такой… опасной внутри. Голубые глаза казались ещё ярче на фоне тёмной ткани. Ямочки появлялись, стоило ей улыбнуться, а улыбаться она собиралась часто — это была её броня.
Её повели по коридорам. Пахло камнем, вином, потом, духами. Где-то прошли мимо кухни — и Жанну накрыло запахом тушёного мяса, лука, трав, горячего хлеба. Желудок предательски сжался.
«Отлично, — подумала она. — Меня сейчас будут казнить, а я думаю о хлебе. Это, видимо, тоже семейное».
Король ждал её в зале поменьше, не в торжественном. Там было теплее. В камине горели дрова, на столе стояли бумаги, чернильница, перо. Пахло кожей, дымом и железом. Франциск стоял у окна, руки за спиной. На нём был тёмный камзол с вышивкой, цепь блестела. Он выглядел усталым и злым.
Когда Жанна вошла, он не поклонился, не улыбнулся. Он просто посмотрел на неё так, будто она — проблема, которую надо решить.
— Ты опозорила меня второй раз, — сказал он без приветствий. — Вчера в церкви. Сегодня ночью.
Жанна спокойно прошла к столу и остановилась, не кланяясь ниже, чем положено приличию.
— Ваше Величество, — сказала она ровно, — вы вчера опозорили меня первым. А я просто догоняю.
Франциск прищурился.
— Ты играешь словами.
— Я умею, — ответила Жанна. — Это единственное оружие, которое вы мне оставили.
Он подошёл ближе. От него пахло вином, дорогими духами и раздражением.
— Ты понимаешь, что герцог может потребовать расторжения брака? — спросил он. — И тогда всё, ради чего я это делал, пойдёт прахом.
— Тогда не надо было делать, — сказала Жанна с милой улыбкой. — Вы же взрослый человек. Должны понимать последствия своих поступков.
Франциск смотрел на неё несколько секунд. Потом резко развернулся и ударил ладонью по столу.
— Довольно!
Жанна даже не вздрогнула. Внутри у неё всё сжалось, но лицо осталось спокойным.
— Ты — дочь короля Наварры. Ты — часть политики. Ты выйдешь из этой истории так, как я решу.
Жанна подняла бровь.
— А вы уверены, что история — ваша? — спросила она тихо.
Франциск замолчал. Потом произнёс медленно:
— Ты будешь жить. Ты будешь обеспечена. Но ты будешь наказана.
— Чем? — спросила Жанна. — Меня снова запрут? Мне уже скучно.
Король сжал зубы.
— Ты отправишься в дальнее поместье. Подальше от двора, подальше от слухов. Там ты будешь… — он поискал слово, — тише.
Жанна кивнула.
«Вот оно, — подумала она. — Поместье. Моё пространство. Мой воздух. Мой шанс».
Но вслух она сказала другое:
— Ваше Величество, вы называете это наказанием. А я называю это отпуском.
Франциск посмотрел на неё, как на сумасшедшую.
— Ты всё равно останешься замужней женщиной, — сказал он. — Формально. И ты не имеешь права делать глупости.
— Глупости — это ваш отдел, — ответила Жанна и улыбнулась так, что у неё появились ямочки. — Я занимаюсь разумными решениями.
— Тебе назначат компаньонку, — продолжил Франциск, будто не слышал. — Чтобы следить за тобой. Вдова. Благочестивая. Строгая. Она не даст тебе вести себя… как ты.
Жанна слегка наклонила голову.
— То есть вы хотите приставить ко мне ходячую совесть? — спросила она. — Прекрасно. Я давно мечтала о человеке, который будет бурчать вместо будильника.
Франциск резко отвернулся.
— И ещё. — Он посмотрел на бумаги. — Твои вещи… твои сундуки… — он будто не хотел признавать их существование. — Их отправят вместе с тобой.
Жанна почувствовала, как внутри всё вспыхнуло: чемоданы. Её чемоданы. Её XXI век в аккуратных замках.
Она кивнула, не выдав радости.
— Благодарю.
— Не благодари. Это не милость. — Франциск поднял взгляд. — Это… чтобы ты не устраивала новых побегов.
Жанна улыбнулась.
— Ваше Величество, если я захочу сбежать, мне не нужны сундуки. Мне нужен повод.
Он посмотрел на неё долго. Потом сказал тихо, почти устало:
— Ты слишком дерзкая.
— Я просто живая, — ответила Жанна. — Это иногда путают.
Её вывели. И почти сразу — повели к матери.
Королева Маргарита… была не той женщиной, которую можно представить слабой. В её покоях пахло розовой водой, лавандой и книгами. Да, именно книгами: сухой бумагой, чернилами, пергаментом. На полках стояли тома, на столе лежали рукописи. Мягкие ковры глушили шаги. Окно было большим, светлым, и оттуда тянуло зимним воздухом.
Мать сидела у стола. На ней было тёмное платье, но не траур — просто сдержанность. Волосы убраны, лицо усталое. Когда Жанна вошла, Маргарита поднялась и подошла к ней — быстро, по-матерински. Взяла за руки.
— Дочь, — сказала она тихо. — Ты жива?
Жанна вдруг почувствовала, как горло сжимается. Не от страха — от того, что её держат. По-настоящему. И в этом времени это было редкостью.
— Жива, — ответила она и попыталась улыбнуться. — Пока.
Маргарита внимательно посмотрела на её лицо, на глаза, на губы, будто искала трещины.
— Ты понимаешь, что сделала? — спросила она.
Жанна пожала плечами.
— Я не дала себя сломать, — сказала она. — И, если честно, я горжусь собой.
Мать вздохнула — и в этом вздохе было всё: любовь, усталость, страх.
— Ты всегда была… упрямой, — сказала Маргарита. — Но сейчас ты играешь с огнём.
— Мама, — Жанна посмотрела на неё серьёзно, — я не играю. Я выживаю.
Маргарита медленно кивнула. Потом взяла её ладонь и сжала.
— Ты отправляешься в поместье, — сказала она. — Это… лучшее, что мы могли добиться. Там ты будешь подальше от двора и от его глаз.
— Спасибо, — искренне сказала Жанна.
— С тобой поедет Мари, — продолжила Маргарита, и Жанна сразу оживилась.
— Поедет? — быстро спросила она. — Точно?
— Я настояла, — сказала мать. — Она верна тебе. И ты ей… нужна.
Жанна кивнула. Мари. Её маленькая испуганная союзница, которая вращает глазами, когда взрослые начинают говорить глупости. Это было важно.
— И ещё, — Маргарита помолчала, будто подбирала слова. — С тобой поедет компаньонка. Её зовут мадам Изабо де Лаваль.
Имя ничего не сказало Жанне, но тон матери сказал многое.
— Она… защитит тебя, — продолжила Маргарита. — С виду она кажется… неудобной.
— Неудобной? — переспросила Жанна и прищурилась. — Мама, ты сейчас сказала «неудобной» так, будто это оскорбление.
Маргарита чуть улыбнулась — впервые за разговор.
— Она вдова. Давно. Она бедна. Её род разорился. Но она честна и… упряма. По-своему. Она умеет держаться. И умеет делать так, чтобы мужчины не позволяли себе лишнего. Её уважали при дворе, хотя она и не любимица.
Жанна медленно кивнула.
— То есть вы даёте мне… бурчащую сторожевую собаку? — спросила она.
Маргарита вздохнула, но улыбнулась чуть шире.
— Дочь…
— Ладно, — Жанна подняла руки. — Я поняла. Не воевать. Дружить. Или хотя бы не убивать в первый день.
— Именно, — сказала Маргарита и вдруг стала серьёзной. — Жанна… Я знаю, как тебе тяжело. Но помни: компаньонка — твоя защита. Она будет следить за правилами. И это… полезно. Правила иногда спасают.
Жанна наклонила голову, словно соглашаясь. А внутри подумала: «Правила спасают только тех, кто умеет ими пользоваться».
Мать провела её к сундукам и чемоданам. Когда Жанна увидела свои аккуратные чемоданы среди старинных сундуков, сердце дрогнуло. Они выглядели здесь так же неуместно, как смартфон в руке монаха. Но были реальны. И это давало опору.
— Это твои вещи? — спросила Маргарита, странно глядя на гладкую кожу чемодана и металлические замки.
Жанна улыбнулась самым невинным образом.
— Подарки, — сказала она. — И… полезное.
Маргарита не стала задавать вопросы. И Жанна была ей за это благодарна.
Отъезд назначили на следующий день.
Утро было холодное, серое. Двор замка пах дымом, мокрой соломой, навозом и свежим хлебом — кто-то уже пёк. Лошади стояли у повозок, пар поднимался от их спин, упряжь скрипела. Слуги носили сундуки, ругались шёпотом. В воздухе висела суета, как паутина.
Мари бегала рядом с Жанной, глаза огромные, пальцы красные от холода.
— Мадам, — шептала она, — говорят, компаньонка уже здесь…
— Отлично, — сказала Жанна. — Сейчас познакомимся с моей будущей бурчалкой.
Мари сделала такое лицо, что Жанна поняла: бурчалка будет легендарной.
И действительно.
Мадам Изабо де Лаваль стояла у повозки, как памятник собственному недовольству. Высокая, сухая, с прямой спиной и лицом, будто высеченным из камня. Нос тонкий, губы узкие, глаза серые — внимательные, колючие. На ней был чёрный наряд — не просто тёмный, а именно траурный: плотная ткань, закрытая шея, чёрная вуаль, перчатки. Всё строго, всё без намёка на кокетство.
Она посмотрела на Жанну и чуть наклонила голову.
— Госпожа, — сказала она и сразу добавила с таким тоном, будто ела лимон: — Надеюсь, вы понимаете, что ваше поведение — греховно и опасно.
Жанна улыбнулась, и ямочки тут же появились, как козырь.
— Мадам, — сказала она ласково, — я вижу, вы человек, который умеет начинать знакомство с комплимента.
Мари за спиной тихо издала звук, похожий на подавленный смех.
Изабо сузила глаза.
— Я не шучу, госпожа. Вы должны помнить о приличиях. О послушании. О смирении.
— Смирение, — повторила Жанна. — Это когда тебя бьют, а ты благодаришь?
Изабо побледнела.
— Это когда вы принимаете волю Бога.
— Прекрасно, — сказала Жанна. — Тогда давайте договоримся: вы будете принимать волю Бога, а я — волю здравого смысла. Вместе мы составим идеальную пару.
Изабо открыла рот. Закрыла. Потом произнесла сухо:
— Я была назначена вашей компаньонкой не для того, чтобы слушать дерзости.
— А я не назначала себя невестой, — невозмутимо ответила Жанна. — Видите, у нас у обеих проблемы с назначениями.
Мари закашлялась, явно спасаясь от смеха.
Изабо посмотрела на Мари, и взгляд её сказал: «Эта девица распущенная».
Мари мгновенно сделала вид, что она очень благочестивая и вообще сейчас начнёт молиться.
Жанна поднялась в повозку. Её вещи погрузили: сундуки, её чемоданы, узлы. Изабо села напротив, как судья. Мари устроилась сбоку, прижимая к себе мешочек с мелочами и постоянно вращая глазами, будто предупреждала: «Будет бурчать. Будет. Я же говорила».
Повозка тронулась.
Дорога была длинной. Сначала — каменная, потом — земляная, с колеями. Колёса скрипели, лошади тяжело дышали. В воздухе пахло мокрой землёй, травой, дымом от дальних костров. Иногда тянуло запахом навоза с полей, иногда — свежей водой, когда проезжали ручей.
Жанна смотрела в окно и пыталась не впасть в ступор. Поля, леса, деревеньки — серые домики, дым из труб, люди в грубой одежде. Дети босые, собаки худые. И всё это — живое, настоящее.
«Ну здравствуй, XVI век, — подумала Жанна. — Ты явно не готовился к моему визиту, а я — к твоему».
Изабо, конечно, молчать не могла.
— Вы должны молиться, — сказала она спустя час дороги. — За своё спасение.
Жанна повернула голову.
— Мадам, — сказала она, — если я начну молиться, это будет выглядеть так, будто я признаю, что виновата. А я не виновата. Я просто не хочу, чтобы ко мне прикасались без моего согласия.
Изабо сжала губы.
— Женщина должна подчиняться.
— Женщина должна дышать, — ответила Жанна. — А подчиняться — это опционально.
Мари снова закатила глаза так выразительно, что Жанна едва не рассмеялась.
— Вы погубите себя, — буркнула Изабо.
— Мадам, — Жанна наклонилась чуть вперёд, — я вас сейчас очень прошу: не пугайте меня будущим. Я и так здесь. Давайте лучше обсудим практические вещи. Где мы будем спать? Чем будем питаться? Есть ли в поместье баня? Или мне придётся изобретать санитарную революцию?
Изабо нахмурилась, явно не понимая половины слов, но уловив смысл: эта девица думает о быте, а не о покаянии.
— В поместье есть дом, — сухо сказала она. — И слуги. И церковь неподалёку.
— Прекрасно, — сказала Жанна. — Значит, вы будете счастливы.
Изабо фыркнула.
— А вы — нет.
Жанна улыбнулась.
— А я, мадам, — сказала она тихо, — умею делать себе счастье из того, что есть. Это тоже навык.
Повозка ехала дальше. Солнце иногда выглядывало, и тогда поля становились золотистыми, а потом снова пряталось, и всё превращалось в серую акварель. Ветер пробирался под плащ, холодил шею. Жанна натягивала на себя шерстяную накидку и думала о своём XXI веке так, будто он был чужой книгой: вроде помнишь сюжет, но страницы уже вырвали.
К вечеру показались ворота поместья.
Это было не роскошное дворцовое чудо. Скорее крепкий дом с каменными стенами, окружённый хозяйственными постройками. Двор — просторный, грязь под ногами, запах лошадей и дыма. Но вдалеке — сад. Пока голый, зимний, но видны были аккуратные дорожки, кусты, арка из дерева, будто кто-то когда-то хотел красоты.
Жанна увидела эту арку — и сердце у неё дрогнуло.
«Вот здесь, — подумала она. — Вот здесь я буду дышать».
Слуги выбежали встречать. Они были настороженные, любопытные. Смотрели на Жанну — на её платье, на лицо. Смотрели на Изабо — с уважением и страхом. Смотрели на Мари — и тут же понимали: служанка молодая, быстрая, болтливая.
Жанна вышла из повозки, вдохнула воздух поместья. Пахло дымом, мокрой землёй, конским потом и чем-то ещё — яблоками? Хранилища? Амбары? Этот запах был… живой. Не дворцовый, не притворный.
— Госпожа, — сухо сказала Изабо, — здесь вы будете вести себя достойно.
Жанна посмотрела на неё и улыбнулась.
— Мадам, — сказала она, — здесь я буду вести себя так, чтобы вы однажды перестали бурчать. Это будет мой самый амбициозный проект.
Изабо фыркнула и отвернулась.
Мари прошептала Жанне на ухо:
— Мадам… она правда… не простая.
Жанна кивнула.
— Отлично, — тихо ответила она. — Значит, будет интересно.
И, стоя во дворе своего будущего изгнания, Жанна вдруг поняла: эта ночь — которой не было — дала ей самое важное. Свободу внутри. Её у неё не отнимут ни короли, ни герцоги, ни вдовы в чёрном.
А поместье… поместье станет её территорией.
И тут же, как будто в подтверждение, из дома вышел управляющий — мужчина средних лет с внимательным взглядом — и поклонился.
— Госпожа, — сказал он. — Мы получили письмо. Герцог… желает прислать своих людей.
Жанна подняла бровь.
— Пусть присылает, — сказала она спокойно. — Только предупредите: я здесь хозяйка. А к хозяйке без стука не входят.
Она повернулась к дому, к саду, к арке, где однажды будут розы.
И пошла внутрь — как человек, который наконец-то оказался там, где сможет выжить и победить.