Строптивая невеста.

Глава 3.

Глава 3.

Дом, который слушает
Поместье просыпалось медленно и с неохотой, как человек, которого давно не будили заботливо.
Сначала — звук. Не резкий, не дворцовый, а тихий, повседневный: скрип двери амбара, приглушённый топот, стук ведра о камень. Потом — запахи. Жанна открыла глаза ещё до того, как окончательно очнулась, и вдохнула — глубоко, осторожно, как делают люди, которые не доверяют реальности.
Пахло холодной золой, ночным дымом, мокрой землёй и чем-то сладковатым — яблоками. Не духами, не ладаном, не камнем власти. Обычным домом.
Она лежала на широкой кровати под тяжёлым шерстяным одеялом. Простыня была грубее, чем привычная, но чистая. Под головой — подушка, набитая травами: лаванда, мята, что-то ещё, терпкое, чуть горькое. От этого запаха хотелось не плакать, а думать.
Комната была большая, но не показная. Каменные стены побелены, местами с трещинками, словно дом уже не молод, но держится. Деревянные балки под потолком тёмные от времени. В углу — сундук. У стены — стол, простой, крепкий, на нём кувшин с водой и глиняная чашка. Камин выложен аккуратно, без лишних украшений, но с заботой: вчера вечером в нём явно разводили огонь.
Окно — большое, с мутноватым стеклом. За ним — сад.
Жанна села, подтянув к себе одеяло, и посмотрела туда.
Сад был зимний, строгий, но ухоженный. Дорожки прочищены, кусты аккуратно подрезаны, арка из дерева стояла чуть в стороне — пустая, голая, но крепкая. Под ней уже хотелось увидеть цветы. Очень хотелось.
— Ну здравствуй, — пробормотала Жанна. — Похоже, мы с тобой договоримся.
Она встала. Пол под ногами был холодный, камень отдавал ночной стужей, и Жанна поморщилась, накинув на плечи шерстяную накидку, оставленную на стуле. Накидка пахла овчиной и чем-то домашним — не новым, но надёжным.
Когда она открыла дверь, дом ответил эхом.
Коридор был пуст. Где-то внизу слышались шаги, негромкие голоса, звон посуды. Не суета — жизнь. Это было важно. Жанна шла медленно, запоминая: поворот, ниша, узкое окно, лестница. Она привыкла ориентироваться. Дом должен был понять, что его хозяйка смотрит.
На лестнице она встретила Мари.
Служанка шла быстро, прижимая к груди стопку белья, и едва не налетела на Жанну.
— Мадам! — пискнула она, покраснев. — Я… я думала, вы ещё спите…
— Я сплю плохо, — честно ответила Жанна. — И думаю много. Это заразно, так что осторожно.
Мари хихикнула, но тут же сделала серьёзное лицо.
— Мадам Изабо уже внизу, — прошептала она, округлив глаза. — Она… она недовольна.
— Прекрасно, — сказала Жанна. — Значит, утро удалось.
Внизу, в зале, действительно стояла мадам Изабо де Лаваль — прямая, как шпиль, в своём вечном чёрном. Она осматривала помещение так, будто искала грехи под каждым ковром. В руках — чётки. Губы поджаты. Вид человека, который проснулся раньше всех, чтобы успеть разочароваться.
— Доброе утро, мадам, — сказала Жанна спокойно.
— Утро может быть добрым только в молитве, — сухо отозвалась Изабо, не оборачиваясь. — А вы, госпожа, спали слишком долго.
Жанна посмотрела на солнечный луч, пробившийся в окно.
— Если это «слишком долго», — заметила она, — то я боюсь представить, что вы считаете отдыхом.
Изабо наконец повернулась. Серые глаза скользнули по Жанне — по накидке, по волосам, по осанке.
— В доме должно быть строго, — сказала она. — Слуги ждут распоряжений. А не… философии.
— Тогда начнём, — кивнула Жанна. — Я люблю порядок. Просто предпочитаю, чтобы он был живым.
Она прошла к столу, где уже стоял завтрак: хлеб, сыр, кувшин с молоком, миска с кашей. Пахло тёплым зерном, дымком и чем-то сладким — мёдом.
— Кто отвечает за кухню? — спросила Жанна.
Из тени выступила женщина лет сорока, крепкая, с красными от жара руками.
— Я, госпожа. Агнес.
— Агнес, — повторила Жанна, запоминая. — Спасибо. Всё выглядит аккуратно. Мы позже поговорим, хорошо?
Агнес кивнула, явно удивлённая тем, что на неё не кричат.
— Кто за дом? — продолжила Жанна.
— Я, — сказал мужчина средних лет, тот самый управляющий. — Пьер.
— Пьер, — Жанна посмотрела на него внимательно. — Я не люблю хаос, но и не люблю страх. Если что-то не так — говорите. Я не из тех, кто рубит головы за пыль.
Изабо тихо фыркнула.
— Пыль — это признак лености.
— А иногда — жизни, — парировала Жанна. — Мы не музей.
Она села за стол, сделав жест, чтобы остальные не стояли как на исповеди.
— Ешьте, — сказала она. — Работать на голодный желудок — грех. Вот тут я с вами согласна, мадам Изабо.
Та сжала губы, но… села.
Жанна заметила это. Маленькая победа.
После завтрака она попросила показать дом.
Не бегло — подробно. Комната за комнатой. Слуги шли следом, напряжённые, ожидая замечаний. Жанна смотрела внимательно, но без презрения. Здесь — паутина в углу, там — окно плохо закрывается, тут — ковёр сбился. Ничего катастрофического. Просто дом, в котором давно не было хозяйки, а был порядок по инструкции.
— Уборка, — сказала Жанна спокойно. — Не сегодня всё, постепенно. Я не люблю, когда людей гоняют, как скот.
Изабо покачала головой.
— Мягкость развращает.
— А жестокость ломает, — ответила Жанна. — Я предпочитаю, чтобы люди были целыми.
В комнате, где стояли её сундуки и чемоданы, Жанна задержалась.
— Мари, — тихо сказала она. — Помоги мне.
Служанка тут же оказалась рядом, глаза горят.
Чемоданы выглядели здесь инородно. Слишком гладкие. Слишком «не отсюда».
— Слушай внимательно, — шепнула Жанна. — То, что внутри, никто не трогает. Никогда. Даже ты — только со мной. Поняла?
Мари кивнула так яростно, будто готова была поклясться жизнью.
Жанна осмотрела стены, пол, камин. Потом подошла к панели у стены — старая деревянная обшивка. Нажала. Доска слегка поддалась.
— Ага, — прошептала она. — Вот ты где.
Тайник был неглубокий, но достаточный. Она аккуратно уложила туда самое важное: лекарства, косметику, мелкие безделушки, семена и саженцы — тщательно, в ткани, чтобы не пересохли. Остальное — в сундуки, под замок.
— Если кто-то полезет сюда без меня, — сказала Жанна Мари, — ты кричишь так, будто тебя режут.
— Я умею, — серьёзно ответила Мари.
К полудню Жанна вышла в сад.
Земля была холодной, но не мёртвой. Она присела, взяла горсть, потерла между пальцами.
— Хорошая, — сказала она. — Умеет держать.
Саженцы она велела поставить в горшки, под навес, аккуратно. Никто не должен был задавать вопросов.
— Редкие цветы, — пояснила она Изабо. — Подарок.
— Цветы — это суета, — буркнула та.
— Красота — это дисциплина, — ответила Жанна. — Она учит терпению.
Изабо посмотрела на неё странно. Но промолчала.
Вечером Жанна позвала Изабо к себе.
Та вошла настороженно, как в ловушку.
— Садитесь, — сказала Жанна и достала свёрток.
Ткань была мягкая, плотная, тёплая. Современный трикотаж — благородный, глубокого тёмно-синего цвета.
Изабо коснулась её пальцами — и замерла.
— Это… — она сглотнула. — Что это?
— Платье, — просто сказала Жанна. — Или накидка. Как захотите. Вы мёрзнете.
— Я не нуждаюсь…
— Нуждаетесь, — мягко перебила Жанна. — Просто привыкли отказывать себе. А я — нет.
Изабо долго молчала. Потом аккуратно взяла ткань.
— Это… очень качественно, — наконец сказала она.
— Я знаю, — улыбнулась Жанна. — И вы достойны качества.
Изабо ушла, не сказав больше ни слова. Но когда дверь закрылась, Мари прошептала:
— Мадам… она трогала ткань, как драгоценность.
Жанна кивнула.
— Первый шаг сделан.
В ту ночь она снова стояла у окна. Сад темнел, арка чернела на фоне неба.
— Здесь будет дом, — сказала она вслух. — Мой.
И дом, казалось, слушал.