Строптивая затворница для Графа

Глава 1. Позорная ссылка в деревню и внезапная встреча

Александр Северский:

Коляска мерно покачивалась на ухабах, выбивая из Александра остатки столичной спеси. Он с отвращением смотрел в окно на однообразный пейзаж — серые скелеты берез под тяжелым мартовским небом — и чувствовал, как внутри закипает глухое бешенство. Эта губерния казалась ему личным оскорблением, издевательской насмешкой над его безупречным вкусом.

Еще две недели назад он был поручиком гвардии, лучшим клинком полка и самым желанным гостем в салонах Каменного острова. Один выстрел в рассветном тумане за Гатчиной изменил всё.

Он стрелялся не от разбитого сердца — граф Северский вообще сомневался в наличии у себя этого органа. Причиной стало оскорбленное самолюбие. Он решил, что блестящая княжна N. должна стать его трофеем. И когда выяснилось, что она тайно обручена с его приятелем, Александр воспринял это не как поражение в любви, а как бунт против его превосходства. Как эта посредственность посмела перейти дорогу ему? Пуля, выпущенная Александром, раздробила приятелю плечо, а самому Северскому стоила карьеры. Император не терпел, когда его офицеры калечили друг друга из-за уязвленной гордыни.

— Приехали, ваше сиятельство, — хрипло отозвался возница, натягивая вожжи.

Александр вышел из экипажа, брезгливо приподняв полу дорогой шинели. Прямо перед ним высился «дворец» его ссылки — родовое имение Северское. Семья не жила здесь уже два десятилетия, предпочитая Петербург и Биарриц. Гордый фасад зарос мхом, штукатурка осыпалась, словно дешевая пудра.

— Такой жуткий упадок! — процедил он сквозь зубы. — Здесь пахнет людьми, которые считают копейки.

Его встретил старый слуга Ефим. В холле было так холодно, что изо рта шел пар. Александр, не снимая перчаток, прошел в кабинет, где на потемневшем дубовом столе его уже ждал пузатый графин с домашней наливкой.

— Ваше сиятельство, — Ефим нерешительно замер в дверях. — Тут предводитель дворянства прислать изволил приглашение. В четверг у них званый вечер…

— В пекло предводителя, Ефим. И его вечер тоже, — Александр брезгливо ткнул моноклем в мутное стекло стопки, которую ему поставили. — И ради всего святого, найди в этом склепе приличный хрусталь. Я не собираюсь пить из посуды, которая выглядит так, словно её отняли у конюха. Скажи Марфе, пусть немедленно вымоет этот этаж. И пусть не вздумает экономить на дровах.

Марфа, бывшая нянька, а ныне — главная экономка, суетилась где-то в коридорах. Она была единственной, чье присутствие Александр мог выносить, но даже ей не прощал пыли.

— Так ведь… скучно же вам будет, Александр Дмитриевич, — рискнул продолжить старик. — У нас тут из развлечений только охота да сплетни про Лермонтовых.

Александр замер, бросив на слугу тяжелый, холодный взгляд и уточнил:

— Про кого?

— Соседи ваши, — охотно подхватил Ефим, почуяв интерес. — Живут в «Черной дубраве». Разорившиеся князья. Отец совсем из ума выжил: крыша течет, а он всё книги телегами возит. А дочка его, княжна Елизавета… та и вовсе дикая. Люди болтают, что она с лешим знается. В сумерках по лесу бродит в обносках. На балы не ездит, благотворительных обедов не принимает. Гордая, а у самих, говорят, даже сахара к чаю нет.

Александр усмехнулся. В его глазах промелькнул опасный, хищный огонек.

— Нищие декаденты, которые цепляются за титул, не имея за душой ни гроша. Как это… вульгарно. А почему прячется? От стыда за свои дырявые туфли?

— Увечная она, ваше сиятельство. В детстве на пожаре обгорела. Лицо прячет.

Александр отвернулся к окну. Его раздражали чужие страдания, особенно если они сопровождались бедностью. Но мысль о том, что рядом живет кто-то, кто презирает местное общество так же сильно, как и он сам, показалась ему забавной.

— Распорядись насчет лошади, — бросил он. — Мне нужно осмотреть владения. Задохнусь, если проведу в этой пыли еще хоть минуту.

Спустя полчаса Александр уже сидел в седле. Под ним горячился чистокровный арабский жеребец, стоивший больше, чем вся соседняя деревня. Граф пустил коня шагом, наслаждаясь холодным весенним ветром. За пригорком начиналась земля Лермонтовых. Александр смотрел на их чахлый, заросший лес с откровенной жалостью пополам с отвращением.

Внезапно лошадь под ним тревожно всхрапнула и прянула ушами. Со стороны Лермонтовского леса раздался звук. Это был не крик о помощи, а глухой, сдавленный стон, полный боли и ярости, за которым последовал лязг металла.

Александр нахмурился и направил коня в чащу.

На небольшой поляне он увидел картину, заставившую его придержать поводья. В весенней грязи сидела девушка. Рыжие, как потемневшая медь, кудри выбились из небрежного узла на затылке. На ней было платье из плотного сукна — когда-то, вероятно, дорогое, но теперь выцветшее и потертое на локтях.

На её ноге намертво сомкнулись заржавленные челюсти старого капкана. Рядом тревожно переступала ногами худая коренастая кобылка.

Девушка не плакала и не звала на помощь. Закусив губу так, что на подбородке выступила капля крови, она голыми, перепачканными чернилами и грязью пальцами пыталась разжать пружину механизма.

Услышав хруст веток, она резко вскинула голову.

Александр замер. Он ожидал увидеть испуганную провинциалку, но натолкнулся на взгляд карих глаз, в которых пылало такое ледяное, обжигающее высокомерие, какого он не встречал ни у одной столичной гранд-дамы. Ворот её платья сбился, приоткрывая белесый, жатый след старого ожога, ползущий по изящной шее.

А вот и та самая странная княжна! Александр сразу понял это, когда увидел след ожога на ее шее.

Граф неспешно спешился, поправил манжеты и подошел ближе, возвышаясь над ней идеальным, пугающим силуэтом.

— Вам больно, сударыня? — лениво поинтересовался он, доставая монокль. — Или сидеть в грязи — это какая-то новая княжеская традиция, о которой в Петербурге еще не знают?

Девушка смерила его взглядом от начищенных сапог до безупречной укладки светлых волос. Её пальцы побелели от напряжения на дугах капкана.