Студенточка. Запретный курс

Глава 1. Первая лекция. Запах мела и пыли

Глава 1. Первая лекция. Запах мела и пыли

Сентябрь в этом городе пахнет не так, как в моём родном.

Там, откуда я приехала, осень всегда была мокрой и серой — дожди начинались в августе и не кончались до ноября, когда всё превращалось в жидкую грязь. Здесь же воздух сухой, прозрачный, и солнечный свет льётся сквозь высокие окна университетского коридора, оставляя на кафельном полу длинные золотые полосы.

Я иду по этому коридору, и мои кроссовки издают тихий, почти неслышный шум. Рюкзак на плече кажется тяжелее обычного, хотя я положила в него только тетради, ручки и одну книгу — «Божественную комедию» Данте, которую купила на последние деньги, ещё до того, как села в поезд.

Я не могу позволить себе провалить этот год.

Позади — маленький провинциальный город с серыми панельными домами, где каждый второй мужчина работает на заводе, а женщины до сорока выглядят на шестьдесят. Позади — мать, которая провожала меня на вокзал и сжимала мою руку так сильно, что я чувствовала её дрожь. Она не сказала «не уезжай». Она знала, что я должна уехать. Что это мой единственный шанс.

— Ты умная, Катя, — сказала она перед тем, как поезд тронулся. — Ты всегда была умнее меня. Ты справишься.

Я хотела сказать ей, что боюсь. Что я никогда не была одна в большом городе. Что я не знаю, как там — среди чужих людей, среди чужих стен, среди всех этих правил, которых я не понимаю. Но я не сказала. Я просто кивнула и улыбнулась.

Я не должна была бояться. Я должна была стать сильной. И я стала — хотя бы внешне.

Первый день в университете.

Я стою у входа в большую аудиторию на третьем этаже гуманитарного корпуса. Это здание старое — его строили ещё в конце девятнадцатого века, и оно хранит запах времени: пыльных книг, старого дерева, мела и чего-то ещё неуловимого, что я не могу назвать. Парты здесь тёмные, потёртые, на них вырезаны инициалы поколений студентов, которые учились задолго до меня.

Я вхожу и выбираю место — третья парта от окна, не слишком близко к кафедре, но и не слишком далеко. Здесь достаточно света, чтобы видеть доску, и достаточно тени, чтобы оставаться незамеченной.

Вокруг меня — другие первокурсники. Они громко разговаривают, пересмеиваются, кто-то уже успел найти новых друзей в общем чате, кто-то обсуждает вчерашнюю вечеринку в общежитии. Я смотрю на них и чувствую себя чужой среди своих.

Я не знаю никого здесь. Я вообще никого не знаю в этом городе, кроме своей соседки по общежитию — Ани, девушки с педагогического, которая вчера вечером угостила меня чаем и рассказала о своей бывшей девушке, которая бросила её на первом курсе.

— Не бойся, — сказала Аня, когда я призналась, что мне страшно. — Все здесь боятся. Просто умеют скрывать.

Я пытаюсь скрывать. Я достаю тетрадь, открываю её, делаю вид, что читаю программу. Но на самом деле я просто пытаюсь унять дрожь в пальцах. Потому что это — начало. И от того, как я пройду это начало, зависит всё.

Аудитория постепенно заполняется. Студентов много — около сорока, и шум нарастает. Кто-то смеётся, кто-то спорит о вчерашнем матче, кто-то громко говорит по телефону, не стесняясь никого. Я сжимаю ручку и считаю удары собственного сердца, чтобы не думать о страхе.

А потом дверь открывается.

И воздух меняется.

Я не вижу его сразу — только слышу шаги. Тяжёлые, уверенные, но не громкие. Он входит в аудиторию, и шум стихает мгновенно, как будто кто-то выключил звук.

Он невысокий, но его присутствие заполняет всё пространство — высокий, широкий в плечах, в тёмном пиджаке и белой рубашке, расстегнутой у ворота. Волосы тёмные, чуть длиннее, чем у строгого преподавателя, и они падают на лоб с той небрежностью, которая выглядит слишком продуманной. У него нет портфеля — только тонкая папка, которую он держит в руках, и взгляд, которым он медленно обводит аудиторию.

Когда этот взгляд касается меня — я чувствую это физически. Как будто меня сканируют, просвечивают, заглядывают внутрь, туда, куда я сама боюсь смотреть.

Я отвожу глаза.

Он подходит к кафедре, кладёт папку и медленно снимает пиджак — вешает его на спинку стула, остаётся в рубашке с закатанными до локтя рукавами. Я вижу его руки — сильные, с тёмными волосами на предплечьях, и почему-то этот вид действует на меня сильнее, чем если бы он был в строгом костюме.

— Лекция по истории западной литературы, — говорит он, и голос его звучит низко, без интонаций, как сухой лист, который шуршит по асфальту. — Меня зовут Вячеслав Андреевич. Если вы не запомните моё имя после первого занятия — вам не место здесь.

Он не улыбается. Он вообще не выглядит человеком, который способен улыбаться. Его лицо — резкие линии, скулы, которые можно чертить по линейке, подбородок с лёгкой щетиной, которая делает его не небрежным, а опасным. Я смотрю на него и не могу понять, сколько ему лет — тридцать пять? Сорок? В нём есть что-то вневозрастное, как в старых книгах, которые не стареют, а только набирают вес.

— На первом курсе мы будем говорить о том, что формирует человеческую душу, — продолжает он, не глядя на нас — точнее, глядя мимо, куда-то поверх голов, в окно. — О страданиях, искуплении, грехе и границах, которые мы переступаем, когда выбираем свой путь.

Он делает паузу. Аудитория молчит.

— Я не буду спрашивать ваши биографии, — говорит он. — Мне не важно, кто ваши родители, сколько у вас денег и почему вы выбрали этот факультет. Мне важно, сможете ли вы мыслить. Не запоминать — мыслить. Не повторять — анализировать. Если вы пришли сюда за готовыми ответами — вы ошиблись дверью.

Его взгляд скользит по рядам, останавливается на мне. На долю секунды. Я чувствую, как мои щёки заливает жар.

Он открывает список.

— Высоцкая.

— Здесь, — говорю я, и мой голос звучит тише, чем я хотела.

Он поднимает глаза и смотрит на меня прямо.

Я не отвожу взгляд. Я знаю, что должна, что так правильно, что я не должна привлекать его внимание. Но я смотрю на него, и он смотрит на меня.