Стужа

Глава 1. Предзимье

Травушка принарядилась инеем ровно заневестившаяся девка в праздничный убор. Стужа жалела её – не потоптать бы! – и шла осторожно, берегла хрупкую красоту. Выглянет Дневное светило, согреет землю-матушку, и заплачет осока горючими слезами, стыдливо скрючится, пряча нагое тело, а там и вовсе сгниёт. Потому поршеньки ступали по тропке ровно, один пред другим, и глядела девица на них только, а не по сторонам. За то и поплатилась: самую малость до колодца оставалось, когда путь преградил молодец. Да какой! Высок, статен, кудри златые, речи дерзкие! Одна беда, что не по её, не по Стужину честь эдакий жених.

- Что ворон считаешь, Студеница? – засмеялся он, небрежно отталкивая девку с тропки. – Доброму человеку пройти не даёшь.

Стужа пошатнулась, тихонько хрустнула под кожаными поршнями заиндевевшая трава.

- Добрый бы сам с дороги отошёл, - процедила она.

- Чего говоришь?

А что ей сказать, девке непутёвой? Чтоб Студеницей не обзывал? А кто она, коли не Студеница? Родилась едва ли не холодной, повитуха с того света вынула, заставив наново забиться крошечное сердечко. Чтоб не дразнился? Так все дразнят, от мала до велика! Уродилась девка на свет таковой, что лучше бы вовсе не рождалась: хворобной, бледной, слабой. От самого малого сквозняка норовила в Тень отправиться, а как в лета вошла, так и вовсе хоть плачь. У иных девиц коса в руку толщиной, щёки румяны, очи чёрны. А Стужа что? Мышь полевая: три мшистых волоса да в четыре ряда, глаза серы, уста что две тонких ниточки.

- Ничего…

Стужа поправила коромысло на плече и двинулась дальше. Да не тут-то было! Молодец обогнал её, оперся локтем о колодезный навес.

- Что, по воду?

Стужа не ответила. И без того ясно, что не по грибы, а коли нет, так и объяснять без толку.

- Баньку небось топите?

- Ну топим.

Вот же пошутил Старший Щур, награждая семью эдаким сыном! Красив Людота ровно княжич, а глуп как полено. Баньку-то перед закликанием Мороза в каждом дворе топят. Как иначе-то?

- А опосля к праздничку готовиться станете? Батюшка избу угольком окурил? Матушка тесто на пироги поставила?

Могла Стужа сказать, мол, кому матушка, а кому и мачеха, но к чему? Людоте до того и дела нет, к другому ведь разговор ведёт.

- Ты, коли спросить хочешь, когда Нана без присмотру останется, так и спрашивай. А то ходишь вокруг да около, работать мешаешь.

Стужа зло накинула ведро на крюк и скинула в колодец. Ворот скрипнул, закрутился… Но заместо плеска раздался такой гул, что уши заложило. Девка перегнулась через сруб поглядеть. Первые заморозки едва опустились на деревню, быть не может, чтобы вода заледенела.

Не видать! Только чёрный зёв колодца холодом дышит. Людота, хохоча, пихнул девку в спину, подсёк у колен… Так бы и свалилась в черноту! Да удержал, не дал упасть.

- Пусти, остолоп! Вконец ополоумел?!

- Что, испугалась? – Молодец знай зубоскалил. – А ну как я тебя на руки подыму да в колодец кину! Тогда, небось, посговорчивее станешь.

- А ну как я тогда батюшке доложу, кто к сестрице ходит, покуда родичей дома нет? – в тон ему ответила Стужа.

Она замахнулась, да только для виду. Что девка эдакому богатырю сделает? Оно и мачехе с отцом жаловаться толку нет: сестрице попеняют, я Людоте что об стену горох.

Подле колодца нарочно для такого случая стояла длинная жердина. Стужа опустила её вниз – пробить ледяную корку. Ударила раз, второй… Без толку.

- Каши мало ела! Дай. – Людота взялся за дело сам, а между тем продолжил: - Сестрице передай вот что. Как соберёмся Мороз закликать, пусть в избу воротится. Дескать, венец не тот надела или ещё что. А уж я… Эка дрянь! Вот же…

Жердь слепо тыкалась в колодец там и сям, но водицы добыть не умела. Людоте быстро наскучило занятие.

- Да ну его! В проруби наберёшь вон.

- До проруби идти три версты.

- Ничего, ног не сотрёшь.

Молодец отшвырнул бесполезную палку и поспешил натянуть рукавицы на занемевшие руки. Стужа поджала тонкие губы и взялась за жердь сама. Сразу стало ясно, отчего сестрин жених так быстро бросил затею: жердь оказалась холодна что ледышка. Стужа вынула её из колодца и…

- Щур, протри мне глаза!

До середины палку покрывал толстый слой пушистого инея. Словно живой, он карабкался вверх, тянулся к теплу.

Девка охнула и налегла на ворот – вернуть ведро. Тот крутился легко и славно, и вот отчего: от верёвки остался обрывок. И размохрившийся край её тоже обледенел.

- Вот тебе и позакликали Мороз… - пролепетала девка.

А Людота изменился в лице и поспешил оттащить её от колодца подальше.

- К батюшке беги. Скажи, пришёл срок греть Морозу постель.

***

Батюшка сидел ни жив ни мёртв. Давненько не случалось беды в деревеньке, что звалась Смородиной. Так давненько, что голова надеялся боле не вспоминать страшный обряд на своём веку. Однако же Мороз снова ступил за пределы Сизого леса. Потому столпилась у большого очага мало не вся деревня. Старики перешёптывались, гадая, на кого падёт жребий в этот раз и насытится ли Мороз; молодые, кто застал предыдущую жертву, жались друг к дружке: не приведи боги получить страшную метку! Матери причитали да норовили отправить дочерей по домам, отцы же стояли хмурые, вперив взгляды в землю, холодеющую от часа к часу. Прячься ли, нет, а жребий всё одно придётся тянуть всем. Иначе до весны Смородине не дожить.

Большой очаг возжигали в святом месте – на самом краю деревни, у камня, некогда заложенного Богатырём Без Имени. Камень тот служил препоной для тёмных сил, но ни одна препона не вечна. Потому случалось и такое, что Мороз пробирался в деревни, душил в ледяных объятиях скот, сковывал реку и родники. А ежели кто чаял сбежать от недоли, то находили его подле этого самого камня насквозь промёрзшего.

- Вот что, добрые люди, - нехотя проскрипел голова, - всего меньше мне хочется говорить то, что вы и без меня знаете. Готовились мы с вами к празднику, а вышло так, что надобно для кого-то из нас снаряжать сани в Тень.