Сударь Благие Намерения

14. Письмо от Роговского

Утреннее солнце пробивалось через окно и оставляло тень ветки дерева на письменном столе Гуревича, который был завален бумагами. Он просматривал свои записи. Пора было отправлять отчет. Комендант поселения – это больше бумажная работа. Как же он устал в этом чертовом захолустье! Тут одно развлечение – комаров да мошек ловить.

Он вспомнил свою жену Анну. Достал из кармана небольшой медальон с портретиком. И впился истосковавшимся взглядом в ее красивое лицо. Полюбовался ее небольшим носиком. Как ему нравилось, когда она улыбалась, смеялась. Тогда кончик носа слегка опускался вниз и появлялась чуть заметная, возможно, ему одному, горбинка. Он обожал ее.

Первые годы после свадьбы они были очень счастливы. Много смеялись, гуляли, разъезжали по балам. Он мысленно посмеивался над всеми этими столичными щеголями, которые пускали слюни, завидев его жену. Куда вам до нее? Можете смотреть сколь угодно своими маслеными глазками, но ваши липкие руки никогда ее не коснутся. Она моя! Мы как два крыла птицы.

Конечно, он иногда мог излишне горячиться, завидев, как Анна коротко отвечала на чей-то пристальный взгляд. И это вносило нотку горечи в отношения. Он ревновал ее. Мог наговорить грубостей. В такие моменты она объявляла ему бойкот и могла двое-трое суток не только не разговаривать с ним, но и вовсе делать вид, будто его не замечает.

Гуревича это ввергало в неистовство. Он мог разбить пару тарелок, потом бросался на колени и молил, молил о прощении. Получив прощение, успокаивался. И вновь жизнь текла своим чередом.

Когда же Гуревич вернулся с русско-турецкой войны, то застал дома сильно изменившуюся жену. Она была по-прежнему красива и желанна. И не только им одним. Но еще и познала страсть порока измены. Нашлись «доброжелатели», которые по секрету ему все рассказали. Испугавшись, что он все знает, уже Анна просила прощения. Конечно, он простил. Но ее любовника убил на дуэли.

Потом история повторилась. Анна даже прощения перестала просить, а только надменно отвечала, что он все выдумывает, бредит. Это унижало Гуревича. Его любовное божество упало в грязь. В душе образовалась огромная незаживающая рана, которую он обмотал бинтами цинизма и жесткости.

В конце концов он оказался здесь, а она осталась в столице. Чувство какой-то тоски, безысходности и жажды мести навалилось на него. Гуревич сжал медальон, размахнулся, чтобы закинуть его подальше в угол.

В этот момент в дверь постучали. Он сразу остыл и положил медальон в верхний ящик стола.

– Открыто! – крикнул он.

В помещение вошел солдат, встал по стойке смирно у двери и отдал честь. Как-то вяло, формально. Никакой выправки. Гуревич уже даже перестал своим подчиненным указывать на это. Каждый раз повторялось все снова. Это тебе не столица и не гвардейские части на марше.

– Чего тебе? – спросил Гуревич.

– Из Охотска прибыл транспорт. Почту привез.

– Прямо по графику. И?

– Вам письмо, Казимир Илларионович.

Солдат подошел к столу и протянул конверт.

Гуревич вскрыл. Письмо было от Роговского.

– Дозвольте идти? – спросил солдат.

– Иди, – сказал Гуревич и стал читать, быстро пробегая по строчкам.

«Уважаемый мой свояк Казимир Илларионович. Спешу уведомить Вас… Пришлось высадить на пустынный берег… Я прошу Вас не счесть за труд и, позабыв обиды, отправить за ним транспорт… Из-за Вашей неприязни оба вы и так уже пострадали изрядно… Координаты места высадки я указал в конце письма… Спасение из дикой природы сего юноши станет актом доброй воли и искуплением грехов по христианскому обычаю. Искренне Ваш, шурин Роговский Р. С.».

Дочитав послание, Гуревич с улыбкой положил его на стол. «Надо же! – злорадно подумал он. – Сработало. Этот, как его там, к бесу… Колокольцев! Свои деньги отработал».