Судьба лича Дарго

Судьба лича Дарго

Глаза Скифа были полны решимости. Он замахнулся мечом. Дарго не двигался — пальцами свободной руки лич чертил на пыльном полу цифры и буквы. Скиф замер, читая: «Калийское дно, 3-15-9-24. Спросишь Клейтона».

— Бей, мальчик. — И это был не мой голос лича, это был голос смертельно уставшего человека.

Рука с мечом дрогнула.

— Бей, мальчик. — Мой голос вдруг сел. Пришлось откашляться, хотя кашлять личам несвойственно.

Он ударил. А я, падая во тьму, поймал себя на мысли: губы растягивались в паршивой, человеческой улыбке. Кажется, я разучился улыбаться при жизни. А перед смертью — вспомнил.

Знаешь, что самое смешное в том, чтобы быть ожившим мертвецом? Это когда твоё сердце не бьётся, а ты всё равно чувствуешь, как оно разрывается от гордости за какого-то упрямого пацана.

Меня зовут Андрей Клейтон. И сейчас я должен был умереть в очередной раз за сегодня. Но вместо этого только что подарил этому мальчишке билет к звёздам. К тем самым звёздам, которые я потерял много лет назад…

Чтобы понять, почему я это сделал, надо рассказать, как я сам когда-то задыхался на кроссах, мечтая о небе…

Космос не прощает слабых. Я понял это не сразу. В детстве, когда бабушка жарила пышки на старой сковороде и рассказывала, как мой дед строил первые орбитальные станции, космос казался мне сказкой. Огни в иллюминаторе, невесомость, бесконечная чернота, усыпанная бриллиантами звёзд, — я верил, что однажды растворюсь в этой черноте, стану её частью.

Потом было училище. Астма, которую я перерос только к семнадцати, а до этого — бесконечные кроссы до выплёвывания лёгких, насмешки сверстников, слова врачей:

— Тебе не место в космосе, парень. Иди в наземные службы.

Я бежал. Ноги ватные, в груди хрипит, перед глазами плывут чёрные мухи. На втором круге меня вырвало завтраком прямо на беговую дорожку. Инструктор поморщился, а я вытер губы и побежал дальше. На третьем круге мира вокруг уже не существовало — были только удары сердца в висках и одно слово: поступить.

Я поступил.

Выход на орбиту — это всегда перегрузка. Тебя вжимает в кресло с такой силой, что кажется, будто сама Вселенная решила обнять тебя покрепче, проверить твои кости на прочность. Сердце колотится где-то в горле, лёгкие силятся вздохнуть, но ты не обращаешь внимания, потому что смотришь в иллюминатор.

Вокруг — настоящая тишина. Не та, что бывает в квартире, когда выключаешь телевизор. Абсолютная, стерильная, величественная тишина вакуума. Гул двигателей становится частью тебя, ты его уже не слышишь — ты чувствуешь его вибрацией в костях. И ты плывёшь. Между мирами, между жизнями, между собой вчерашним и собой завтрашним. А вокруг звёзды.

Люди, которые никогда не поднимались выше стратосферы, думают, что знают о них всё. Они ошибаются. Они видят звёзды сквозь мутное одеяло атмосферы — дрожащие, тусклые, далёкие. Настоящие звёзды не такие. Настоящие звёзды — это огонь, который не обжигает. Это свет, который идёт к тебе миллионы лет, чтобы ты, крошечный человечек в жестяной банке шаттла, мог протянуть руку и коснуться его.

Знаешь, какими они видятся с орбиты? Нет, не те бледные точки, что дрожат в разрывах облаков, когда ты, задрав голову, стоишь на крыше в Калийном дне, где небо вечно затянуто смогом от перерабатывающих заводов. С орбиты звёзды — это живой, пульсирующий океан. Они не мигают там, где нет атмосферы. Они смотрят на тебя в упор, тысячами холодных внимательных глаз, и ты чувствуешь себя песчинкой, затерянной между мирами, но песчинкой счастливой. Потому что ты летишь.

Звёзды…

Тринадцать лет в космосе. Четыре тысячи семьсот сорок пять рассветов, когда иллюминатор заливает золотом, а ты попиваешь кофе и знаешь, что сейчас, именно сейчас, ты — часть чего-то великого. Грузовой шаттл «Беркут», рейс на внешние станции — Луна, Церера, пояс астероидов. Я знал все эти трассы наизусть, как свою ладонь. Знал, где лучше сбросить скорость, чтобы полюбоваться Юпитером, знал, как пахнет генератор после перегрузки и как скрипит кресло пилота, если долго не менять смазку в подшипниках.

В бездне вакуума нет расстояний. Там есть только ты и бесконечность. Я помню свой первый выход на орбиту. Мне было двадцать три, я только что получил допуск к самостоятельным рейсам, и диспетчер — седой ветеран с нашивками за пятьдесят выходов в открытый космос — сказал:

— Не вздумай пялиться в иллюминатор больше минуты, Клей. Засосёт.

Я не послушал. Я смотрел два часа, пока автоматика не запищала, требуя коррекции курса. И за два часа я понял то, что потом подтверждал тысячи раз: космос не засасывает. Космос принимает. Если ты готов стать его частью, он примет тебя без остатка. Если нет — выплюнет обратно на Землю, и будешь потом всю жизнь глотать пыль, вспоминая.

Тогда я не знал, что эти воспоминания станут моим проклятием. Тогда я просто смотрел на звёзды и улыбался, как дурак. Тринадцать лет. Целая вечность счастья. Закончилась она в одну секунду.

Знаешь, что самое обидное в падении? Ты даже не успеваешь насладиться видом.

Отказ спасательной шлюпки. Система просто взяла и не сработала. Замки заклинило намертво, будто их сварили атомной сваркой. Я орал в переговорное устройство, пока голос не сорвался в хрип. Я лупил по панели кулаками, пока костяшки не превратились в кровавое месиво. А потом просто сидел и смотрел, как планета несётся на меня, раскрывая свои объятия, полные боли.