Судьба Всевышнего

30 октября Энгарн

30 уктубира, Жанхот

«Неприятный тип», — Гарое едва удержался, чтобы не скривиться, и демонстративно уставился поверх бритого затылка сидевшего напротив него человека.

Дело было не в том, что собеседник не блистал красотой, что глубокие морщины уже пролегли возле губ, а щеки запали, так что нос торчал горой. И этот острый взгляд, будто изучающий содержимое его желудка, он бы простил. Но зачем же так показательно унижать того, кто к тебе приходит? Особенно если посетитель отчаянно в тебе нуждается. Если бы Полад хоть на геру[1] был так хорош, как о нем рассказывал папаша Улм, он бы так себя не вел.

Человек за столом напротив гадко ухмыльнулся.

— Знаете, что мне о вас докладывали, господин Кеворк? Вы позволите называть вас так или предпочитаете церковное имя — отец Гарое?

— Да, вы можете называть меня господином Кеворком, — четко, почти по-военному откликнулся Гарое, всё так же глядя поверх головы Полада. — Нет, я не знаю, что вам обо мне докладывали.

Полад взял перо и покрутил в пальцах. Теперь его взгляд исследовал инструмент для письма так же ревностно, как мгновение назад рассматривал священника. Лишь изредка телохранитель королевы бросал взгляд на Гарое, словно из лука выстреливал. Наверняка пытался застать его врасплох. Чтобы не потерять самообладание, священник перечислял внутри себя детали интерьера: шесть больших окон, три на южную террасу и три на лестницу, по ней можно спуститься к фонтану; много золота и цветной эмали — слишком много даже в глазах рябит; стол тяжеловат для такой обстановки — сюда бы что-нибудь изящное...

— Мне доложили, что вы загадочный человек. Не поймешь, чего от вас ожидать. По вашему мнению, на кого вы больше похожи: на отца, мать или старших братьев? — изучает перо, точно в нем есть какой-то секрет, как у шкатулки.

— На отца Далфона, — Гарое вскинул подбородок.

Полад на этот раз добродушно рассмеялся, откладывая перо в сторону.

— Я надеялся, что вы это скажете, — заметил он. — Хотя этот священник тоже был загадкой, но одно несомненно: он был честен. А вы честны, господин Кеворк?

— Достаточно честен, чтобы не шпионить ни для вас, ни для кого-нибудь другого, — вся эта прелюдия с игрой в гляделки, рассматриванием пера, была рассчитана именно на это: Гарое потеряет контроль и скажет то, что думает. Полад своего добился: священника прорвало, и остановиться он уже не мог.

— Достойно. Хотя возникает вопрос: вы считаете, что ее сиятельство леди Илкер или сударь Улм, с которыми вы познакомились, недостаточно честны? — Гарое собрался оправдываться, но Полад прервал его. — Не надо отвечать. Я только замечу, что не всё так однозначно. Бывают моменты, когда то, что вы считаете бесчестным, необходимо для спасения многих людей или восстановления справедливости. Но вы не доверяете лично мне и не желаете мне служить. Я уважаю вашу откровенность. Кстати, я благодарен вам за то, что вы спасли ее сиятельство в монастыре. Поэтому очень хочу вам помочь, верите вы мне или нет. Каким вы видите свое будущее?

— Я его не вижу, — все-таки скривился Гарое.

— А что бы вы сделали, если бы я не пригласил вас в Жанхот?

— Послал бы просьбу о переводе в другую церковь Верховному священнику, поехал бы к родителям и ждал там ответ.

— Ждали бы, не веря, что ответ придет, терпели насмешки от старших братьев и отца, назойливую заботливость матери, необходимость выпрашивать средства на самое необходимое...

— А вы хотите, чтобы я пошел землю копать?

— В этом есть что-то предосудительное, по-вашему? — опять развеселился Полад. — Мне хочется узнать: кем бы вы стали, если бы не сдали экзамен на священника?

Повисла долгая пауза. Гарое не знал, что сказать, а Полад терпеливо ожидал, когда он что-нибудь придумает.

— У меня такое ощущение, что я на исповеди, — недовольно буркнул парень. — Я никогда не видел себя ни в чем более. Я выбрал этот путь по велению сердца, и он мне нравился... — он запнулся, сообразив, что невольно сообщил об этом в прошедшем времени, поэтому сразу поправился. — Нравится. Мне нравится быть младшим священником в деревенской церкви, и ничто другое мне неинтересно.

— Да, — разочарованно протянул телохранитель королевы. — И об этом мне тоже сказали. Очень жаль. Но церковники вас больше не примут, надеюсь, это вы понимаете... — он побарабанил пальцами по столу. — Что ж, если вас так привлекает духовный сан, то, наверно, вам всё равно, где служить: в маленькой деревушке или большом городе. Или... — он сделал паузу, — в армии. Вы удивлены? Скоро начнется война. Нам нужны священники, которые будут рядом с солдатами.

— Я не из тех, кто управляется с камнями Зары[2]... Боюсь, я...

— Духовная поддержка, знаете ли, тоже очень важна. Я прекрасно осведомлен о ваших способностях. Я знаю, что крестьяне вас любили за искренность, смирение, неприхотливость, готовность прийти на помощь и постоять за справедливость. Пехота нашей армии, а частично и кавалерия, — это тоже крестьяне или дети крестьян. Думаю, ничего особенно нового в вашем служении не будет. Разве только камни Зары будут-таки летать рядом. Так же как и стрелы, дротики и всякая убивающая дрянь.

Полад умолк, хотя, по мнению Гарое, сейчас следовало сказать что-нибудь в духе: «Если вы не боитесь за свою жизнь, то...» и таким образом поймать собеседника в ловушку, потому что какой же благородный человек не побежит скорее в бой, только чтобы доказать, что он не трус? Он не был трусом, но и не желал кому-то что-то доказывать. Его беспокоило другое.