Судьба Всевышнего

12 ноября Энгарн

12 нуфамбира, недалеко от Чашны

Фалеф Ири громко рассмеялся, открывая красные десна и зубы с черными пятнами. Он присел на корточки и потрепал охотничьего пса за уши. Тот не знал, как еще выразить любовь хозяину, запрыгивал на него лапами, облизывал с ног до головы. Граф Ветоним смеялся и отворачивался. Солта стоял рядом, ожидая, когда пройдет этот приступ нежности и они отправятся дальше.

— Люблю собак, — заявил Ири, поднимаясь. Тон у него был виноватый. — По коням.

Солта легко вскочил в седло и, как обычно, поехал чуть сзади, справа от графа. Слева находился Авишур. Рыцарь, когда-то забравший его от родителей, постарел, волосы седые. Солта вытянулся и раздался в плечах. Уже десять лет он жил в доме Ири и пять из них воевал бок о бок с графом. Ему казалось, что единственный, кто не изменился здесь, — это граф. Он по-прежнему холодно-сдержан и собран. Такие бурные эмоции проявляет лишь по отношению к охотничьим псам.

Они приближались к замку. Очередному замку, который надо было усмирить: уничтожить мятежников, отдать захваченное добро королю и часть — очень небольшую — взять себе, чтобы возместить убытки, нанять новых солдат. Это была плата за Ветоним. Поместье давало столько денег, сколько на войне не награбишь, поэтому Ири не роптал.

— Знаешь, Солта, почему я люблю собак? — повернулся к нему граф. Он будто оправдывался.

— Нет, господин, — коротко обронил оруженосец.

Ири обращался к нему по имени, а не в соответствии с титулом: виконт Нааран. Это не задевало — Авишур тоже до двенадцати лет звал его Солтой. Фалеф Ири обращался так не потому, что хотел оскорбить или унизить. Это знак расположения. Ройне часто казалось, что граф обращается к нему как к сыну, поэтому и прощал фамильярность. Но только ему. Никто другой, даже Авишур, не смел называть его иначе чем виконт Нааран уже два года.

— Я люблю собак, — охотно пояснил Ири, — потому что они умеют хранить верность. Этого пса не подкупишь, — он с нежностью указал на любимца, весело семенившего перед лошадью и чутко поднимавшего уши, будто тоже слушал беседу. — Он сдохнет, но будет воевать за тебя. Он не метнет кинжал в спину, ему всё равно, стал ты старым, больным или бедным. Он оплачет тебя после смерти так искренно, как никогда не оплачут люди. Понимаешь? — граф придержал коня, чтобы взглянуть в глаза оруженосцу.

— Да, господин граф, — взгляд Солты безмятежно чист.

— Ни хрена ты не понимаешь, — огорчился Ири. — Ты молод, силен и думаешь, что всегда будет так. Что женщины будут вешаться на тебя гроздьями… Э-эх…

Он снова ударил шпорами, свистнул и, прижавшись к лошадиной гриве, помчался вслед за борзой. Она залаяла, словно взяла след, и исчезла в лесу. Солта и Авишур скакали следом. За ними остальные воины.

Ири всегда брал собак на войну. Они были натасканы на поиск чужого. Несколько раз помогали счастливо избежать засады. Бывали и курьезы, когда пес ловил в лесу крестьян, собиравших хворост, но это случалось реже.

Следуя за графом, Солта поймал тревожный взгляд Авишура. Все прекрасно знали, почему Ири еще сильнее полюбил собак. Любовница родила ему сына, в тот самый год, когда Солта стал оруженосцем. И граф на радостях женился на ней. А еще через два года отправил в монастырь: когда они вернулись из очередного похода, застали ее с конюхом. Теперь рыцари, окружавшие графа, наблюдали, как он борется с собой: старается любить наследника, но то и дело срывает на мальчишке обиду, которую затаил на его мать. А тот еще слишком мал, ужасно боится отца, а если его приводят к Ири, старается угодить. Однажды Авишур сказал Солте с горечью:

— Мне кажется, граф жалеет, что его сын — не ты, — и помолчав добавил: — И я тоже.

Солта запомнил эти слова.

Впереди раздался жалобный визг, а потом злобный рык графа:

— С… Сволочи… С собаками воюете? А с рыцарями не хотите?

Оруженосца поражало это многословие. Он захлопнул забрало, чуть наклонил голову и ринулся в бой.

Борзая вновь спасла им жизнь. Они лавиной хлынули на врагов и смяли их так быстро, что Солта успел лишь слегка размяться. Пара ударов копьем, короткий бой на мечах — и всё кончено. Он снимает шлем и перчатку, вытирает пот со лба. Оглядывается. Авишур одобрительно улыбается. Теперь Солту уже раздражает это. В тринадцать лет еще нужен был этот взгляд, но сейчас… Где граф?

Он опять стоит на коленях, но на этот раз плачет. Борзая убита стрелой. Ири быстро поднимается.

— Я надеюсь, кто-то еще остался в замке? — рычит он, вскакивая на коня.

— Я тоже надеюсь, — заявляет Солта.

Дальше всё как обычно: осада, град стрел, летящие болты, стрелы, камни Зары.

— В подземельях шереша не так весело, а? — появляется из дыма Авишур.

— И во дворцах Эль-Элиона тоже! — вторит Солта.

Азарт охватывает его. Слетает степенность и серьезность. Он мальчишка, которому кажется, что жизнь длинна, и ее ничто не прервет. Даже если он спляшет сейчас на глазах у осажденных — не попадет в него ни одна стрела. Да он сейчас на стену, как на дерево, вскарабкается и голыми руками оттуда врагов побросает. А затем будет так же весело любить всех женщин, которых встретит. От пятнадцати до сорока лет. Нет, до сорока — это он загнул. До тридцати, пожалуй. А то Авишуру никто не достанется. Он смеется от этой мысли.