Судьба Всевышнего

27 ноября, Энгарн

27 нуфамбира, Жанхот

Прошло почти две недели с того дня, как Эолин решила помочь раненым и беженцам. За это время она успела сделать очень много: всё больше женщин присоединилось к ее инициативе. Одни жертвовали деньги, другие предоставляли свои дома и поместья для тех, кто остался без жилья. Третьи, как и Илкер, проходили обучение у врачей. Полад, увидев, что задумала принцесса, многозначительно хмыкнул, а через какое-то время в Жанхот приехали девушки и женщины — смуглые, черноволосые, с большими глазами. Они тоже обучали врачеванию.

Приезжие носили синие платья, свободные от груди, такие, что не требовали много ткани, не стесняли движения, не мешали при ходьбе. Было решено для всех женщин, которые ухаживали за ранеными, пошить такую одежду. И синюю же повязку на голову, чтобы не мешали волосы.

Почти все дни Илкер либо лечила, либо училась лечить. Она узнала о себе много нового. Оказывается, она умела не обращать внимания на самые отвратительные вещи и запахи. Отрешаться от этого и мыть, вытирать, перевязывать. Если бы кто-то сказал ей еще год назад, что она сможет так ухаживать за посторонними людьми, она бы не поверила. Но девушка понимала, что этому способствовали некоторые чрезвычайные обстоятельства. Во-первых, она нашла дело, которое занимало ее полностью, не давая возможности грустить. Во-вторых, где-то в глубине души была корыстная мысль, что так она сможет откупиться от несчастий. Принести в жертву свое время и силы, чтобы тот ужас, который начал твориться в стране, наконец прекратился и ее близких зло не коснулось. И принца тоже не коснулось. Илкер всё еще запрещала себе думать о Ялмари и мечтать о том, что будет после войны, но молилась о нем. От него зависит судьба Энгарна. За него все должны молиться.

Эолин, с такой решимостью начавшая это благое дело, в госпитале появлялась редко. Ее тошнило от запахов. По этой же причине ее высочеству не удалось заняться составлением порошков и мазей. Но принцесса мужественно ехала каждый день в госпиталь, расположившийся в ее замке, находя себе какое-нибудь занятие по организации и распределению обязанностей, записывая нужды. Илкер чувствовала, что ей тоже нужно какое-то дело, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей.

Как только девушка видела свою госпожу, в душе поднималась волна сочувствия, хотя Эолин после откровенного разговора отстранилась. Больше ничего не спрашивала и ничего не рассказывала. Но именно поэтому, как только в работе возникала небольшая пауза, мысли Илкер снова возвращались к ней. Она думала о том, что пережила ее высочество и как ей помочь. Но не могла ничего придумать.

Сегодня, когда они ехали в замок, принцесса поинтересовалась:

— Ты ведь никогда раньше не делала этого, правда? — увидев непонимающий взгляд фрейлины, пояснила: — Никогда не ухаживала за лежачими больными, не помогала на операции.

— Нет, — покачала головой Илкер, — За отцом ухаживала только мама, никого больше не подпускала. А сама она умерла очень быстро, совсем не лежала. Просто уснула и не проснулась.

Эолин сочувственно кивнула.

— Я так и думала. Просто поражаюсь тебе. Кажется, что ты всю жизнь этим занималась. Я никак не могу себя пересилить.

Принцесса очень осунулась за эти дни. Похудела, лицо приобрело мертвенный оттенок.

— Вы хорошо спите, ваше высочество? — участливо поинтересовалась девушка.

— Да, — довольно резко ответила Эолин, а потом смягчилась. — Сплю хорошо, а вот есть совсем не могу. Видимо, от переживания. Столько горя и боли увидела за эти дни. Тошнит всё время.

— Не можете есть? — голос Илкер внезапно сел от ужаса. — То есть вас не от запахов тошнит, а всё время тошнит?

— Да, — принцесса передернула плечами. — Уже устала от этого. Вроде бы голодная, а есть не могу. А что?

— Как давно? — одними губами произнесла фрейлина.

— Да почти сразу как Ллойд и Герард уеха… — она не договорила и тоже замерла, глядя на девушку. — Почему ты спрашиваешь? — голос ее стал тонким от страха. Илкер смотрела на нее, не в силах вымолвить ни слова. И принцесса требовательно повторила: — Что? Говори!

Фрейлина с дрожью вдохнула и ответила шепотом:

— Тетя говорила, что так бывает при беременности…

Ее высочество замерла. Потом закрыла глаза. Из-под ресниц выкатилась крупная слеза. Она быстро достала платок, вытерла ее и прерывающимся голосом заявила:

— Этого не может быть! Бог этого не допустит, — и тут же закрыла лицо руками и тихонько заплакала.

Илкер быстро пересела на сиденье рядом с Лин, ласково прикоснулась к плечу.

— Ваше высочество… пожалуйста... Может быть, вы действительно заболели. Когда у вас были… женские дни?

Принцесса еще сильнее зарыдала, так что ответ стал ясен без слов.

— Это так и должно быть, — горячо шептала принцесса сквозь слезы. —Я наказана. За то, что не слушала… Не доверяла. Но, боже мой, разве я недостаточно наказана?! — отчаяние охватило ее безраздельно.

А потом она повернулась к Илкер, обняла ее и стала на ухо взахлеб рассказывать.

Девушка молчала, понимая, что Эолин надо выговориться. Но от таких откровений, ее саму подташнивало. Ей казалось, она присутствует там, в укромном уголке дворца, куда даже слуги заглядывают очень редко. Там, где маркиз Нево сначала с нежностью раздевает принцессу, целуя ее, а потом грубо берет, а когда она начинает плакать, кричать, умолять его, чтобы он прекратил, зажимает ей рот ладонью… Потом она заплаканная, дрожащая, униженная сидит на какой-то тряпке на полу. Кажется, будто ее разорвали пополам: и тело, и душу. А Сорот теперь снова нежен. Он успокаивает, гладит. Уговаривает. Ничего страшного не произошло. Так всегда бывает в первый раз. Она же сама хотела сделать это, чтобы уже никто не мог помешать им пожениться. А Эолин не очень хорошо соображает: хотела ли она? Или всё же это была идея Герарда? Но постепенно ласковые объятия и успокаивающий шепот делают свое дело. Она затихает. Он помогает одеться.