Судьба Всевышнего

20 декабря, Энгарн

20 дисамбира, Западный Энгарн

— А ну стой!

Вроде бы Шела и ожидал окрика, а всё равно вздрогнул. Но так даже убедительней.

— Встань!

Он поднялся из травы. Голова втянута в плечи. Он очень боится. На крестьянский кафтан из прочного сукна налипли травинки. Но он чистый, не рваный, а по вороту рубахи, торчавшей из-под него, вышивка есть. Они должны это заметить издалека.

— Руки в стороны, ладони разжать, — командовали из леса.

Он выполнил указания, всё так же сутулясь и чуть ли не зажмурившись.

— Ты один?

— Один, господин хороший… — униженно сообщил Шела.

Только тогда кашшафцы вышли из укрытия. Враги, чтоб у них понос начался. Четверо. Судя по манерам, рядовые. Ну, может, один десятник. Но так, мелкая сошка. Хотя с голодухи и червяк за карасика сойдет.

Такая война Шеле нравилась. Это тебе не месиво, когда боишься по своему рубануть — так плывет в глазах от пота, крови и усталости. Тут гораздо интереснее. Как игра в охотника и лисицу. И эти наемники еще не знают, кто здесь лисица.

Шела терпеливо ждал, когда они подойдут ближе. Окружили, рассматривают.

— И что ты делаешь, мужик? — спрашивают вкрадчиво. Обычно после такого бьют. Он быстро прикрыл живот.

— А чего я? — лепетал он. — Я ничего. Я тут… хворост собираю.

— И где ж твой хворост? — быстрым движением самый молодой хватает его за шкирку, поднимает вверх, так что рубаха трещит и душит. — Врешь, скотина. Зерно прятал?

— Что вы, господин хороший, какое зерно? — испуганно и хрипло из-за сдавленного горла, оправдывался он. — Да ведь всё забрали. До зернышка забрали. Дом и тот спалили…

— Врешь, падла! — его со всего маха бьют в живот.

Шела быстро подгибает ноги, солдат, от неожиданности выпускает его, и «крестьянин» падает в траву. Она мокрая и холодная зараза. А над ним уже поют стрелы. Почти одновременно. И четыре тела падают рядом, он еле увернулся, чтобы не придавили. Четко. Даже шереша помянуть не успели. Выждав еще немного, поднимается с земли. Его товарищи тоже выходят из леса.

— Получилось ведь, — десятник будто еще не верит, что получилось. — А все-таки рискуешь ты, паря. Ну, раз сработало, ну, два. А дальше-то что? Однажды ведь сразу выстрелят — и хана.

— Не выстрелят, — Шела быстро обыскивал солдат. Деньги у них вряд ли с собой, а вот оружие пригодится. — Главное, чтобы никто не ушел, да не сказал о нашей выдумке. А им же зерно найти надо, так что стрелять сразу не будут.

— Сапоги эвон какие хорошие, — десятник стянул их. «Труп» шевельнулся и застонал. Быстрый удар кинжалом, и он затих. — Вишь ты, — поразился солдат. — Живучий какой.

Шела выпрямился, закинул за спину добытый лук и меч. И тут его снова накрыло.

Он летел над лесом. Очень низко, почти задевая ветви деревьев. А внизу, торопясь и ругаясь, бежали кашшафцы. У них тут кони недалеко. Вот сейчас добегут и…

— … ястреб опять летает. Словно шпионит. Эй, паря, ты чего?

Шела рванул к спрятанным неподалеку лошадям, выкрикнув на ходу:

— Их было больше. Если донесут…

Если донесут, их отряду несладко придется. Кто его знает, сколько здесь кашшафцев. Может, целая рота.

Его товарищи не очень хорошо поняли, что происходит, но за последние дни они привыкли доверять его чутью. Они тоже вскочили в седло, но отстали, следуя за Шелой. А он скакал, прижимаясь к хребту лошадки и шепча, как молитву:

— Давай, родная, аккуратненько давай…

А внутри видел иное: враги почти добрались до лошадей. Еще две трости… одна. Он смотрел на них сверху, с ветки дерева. У одного из кашшафцев какая-то заминка с подпругой. Он снова соскакивает на землю, поправляет. Остальные ждут. Они не знают, что их преследуют…

Тут же настораживаются, прислушиваются… Ну да, когда по лесу скачут кони — это издалека слышно. Волнение. Ударяют шпорами по бокам. Только с места в карьер не получится. А значит, есть еще чуть-чуть времени.

Лес расступается. Уходить поздно. Они разворачивают лошадей навстречу. Но энгарнцы налетают вихрем. Пленных они не берут — этим «волки» занимаются. Поэтому всё заканчивается быстро. Один дает деру, но десятник не сплоховал: знакомый кинжал блеснул в свете пасмурного дня, и человек свалился, запутавшись ногами в стременах. Спасибо, это «барсы» были, панцирь «дракона» кинжал бы не пробил. Шела хватает вражескую лошадь под уздцы, переводит дух.

— Обыщем? — десятник ожидает команду Шелы, хотя тот рядовой. Все с почтением относятся к его дару. Не в первый раз он вот так им помогает.

У Шелы раскалывается голова. Он поднимает взгляд к ветке, на которой сидит ястреб.

— Опять эта птица, — Зефан передергивает плечами. — Признайся уж, что это твой дружок.

Если бы он признался, им бы стало легче. Но он ничего, решительно ничего не помнит. Одно он может заявить с уверенностью:

— Он нам не враг.

И люди облегченно переводят дух. Люди? А он сам-то кто?