Судьба Всевышнего

17 февраля, Энгарн

17 фибрайира, лагерь Ройне

Дети и мужчина встали на колени, перегородив дорогу. Ройне смотрел на них с презрением: кажется, они специально надели рванье, чтобы разжалобить его, но неужели они рассчитывают добиться своего столь дешевыми трюками? Женщина между тем подобралась поближе и уцепилась за седло, отчаянно всхлипывая:

— Господин граф, умоляем вас! Господин граф!

Она была худа и, вероятно, чем-то больна — щеки алели, а глаза лихорадочно блестели. Может, она и за седло ухватилась, чтобы не упасть. Хорошо, если это не заразно. Ройне крепче ухватил кнут.

— Пожалуйста, не надо!

Обычно Невена знала свое место и никогда не спорила с ним на людях, но сейчас жена явно забылась. Солта знал, что она помогает бедным, раз в неделю обязательно жертвует им что-то из своих сбережений. Он не осуждал ее за это и ни разу не упрекнул. Он, как глава дома, должен заботиться, чтобы поместье приносило доход. Она, как хозяйка Ветонима, должна жертвовать и молиться за благополучие своего господина. Если это не чрезмерно, то не стоит и упоминания. Но сейчас они устроили охоту. Они должны проехать через это поле, и они проедут через него, что бы там ни лепетали эти нищие комедианты. Они умрут, если мы вытопчем это поле? На всё воля Божия. Благочестивых и трудолюбивых Он благословляет, поэтому Ройне вернули себе доходное поместье, как ни сопротивлялся король. Поэтому сейчас они проедут прямо, не обращая внимания на это представление.

Ройне быстро взглянул на жену, а затем замахнулся кнутом. Идбаш одобрительно хмыкнул, Алеан вполголоса пробормотал что-то, а потом швырнул монету, да так точно, что попал в лицо мужику. Крестьянин вскрикнул, но женщина тут же отцепилась от седла, упала на четвереньки, подбирая золотой, и поползла в сторону, призывая за собой детей. Этого хватит, чтобы безбедно прожить целый год, даже если урожай погибнет.

Господа поскакали дальше. Копыта лошадей сминали спелую пшеницу, но настроение безнадежно испортилось. Солта остановил лошадь и повернулся к Алеану.

— Не смей разбрасываться моим золотом! — резко отчитал он брата.

— Я лишь не хотел портить этот прекрасный день кровавыми разборками, — Алеан обаятельно улыбался. — Тебя ведь хлебом не корми — дай кого-нибудь кнутом избить, а нам смотреть на это. Вымести зло на вепре!

— Не смей со мной спорить! — прервал его Денисолта.

— Если тебе жалко золотого, вычти из моего содержания десяток золотых, — предложил Алеан.

— Что ты мелешь?! Неужели ты думаешь, что сделал доброе дело? Ты приучил их к тому, что можно весь год пролежать на печи, а потом придет кто-то добрый, заплатит за них налоги и накормит их. Они созданы, чтобы трудиться и ни к чему поощрять их лень!

— Боже мой! — брат воздел руку к небу. — Я не настолько благочестив, как ты или твоя жена, чтобы кому-то что-то жертвовать или о ком-то заботиться. Я хотел поохотиться и желательно без скуления и рассеченных щек. Они мне, знаешь ли, настроение портят.

— Зато теперь у всех настроение прекрасное! — зло воскликнул Ройне и вновь пришпорил коня. Идбаш позади отчитывал младшенького, тот шутливо огрызался.

Они загнали вепря, но быстро, так что Солта не успокоился. К тому же он не забыл, что Невена посмела перечить ему.

Вечером, еще до того как принять ванну, он зашел к ней в спальню. Но не для того, чтобы провести время в ее постели. В руках его был кнут. Служанки исчезли, не промолвив ни слова. Невена, бледная и напряженная, сидела на кровати, глядя на него расширившимися от ужаса глазами. Он так и остался стоять у двери.

— Никогда, — произнес он почти по слогам, — не смей перечить мне. Никогда. Это понятно?

— Да, мой господин, — произнесла она, дрожа.

— Обещай, что этого не повторится.

— Никогда, мой господин, — по лицу потекли слезы. — Пусть Эль-Элион накажет меня вечной немотой!

— Я надеюсь, ты выполнишь это обещание, потому что иначе вечной немотой накажу тебя я.

— Да, мой господин, — Невена часто-часто закивала.

— Если бы я всегда делал то, чего от меня хотят люди, я бы просил подаяния, как твой брат. Но я владею Ветонимом, потому что беру то, что хочу взять, и никто не смеет мне перечить.

Он повернулся и вышел из комнаты. Такая покорность его устраивала. Он напугал ее. Это послужит уроком. Если же не поможет, тогда и вправду придется применить кнут. Ну, а уж на третий раз, он исполнит угрозу. Она замолчит. Возможно, навсегда…

«Я возьму этот город, — повторил Солта про себя, — потому что я беру то, что хочу взять».

Сегодня был день святого Чишмерая[1], и он тоже должен что-то сделать для бедных. Солдатам платят хорошо, значит, надо позаботиться о пленницах.

Когда из Биргера вышло около тысячи женщин, беременных и с цеплявшимися за их подолы детьми, он недолго размышлял о том, что с ними делать. Биргер надеется, что он проявит милосердие? Он будет милосерден. Солта не дал солдатам позабавиться с женщинами — вряд ли бы это понравилось Господу. Но почему он должен их отпустить? Опустошенный акведук пришелся как нельзя кстати. Генерал приказал загнать всех туда. Там было глубоко, так что никто не мог сбежать, правда, первым пришлось скрыться под землей, потому что не всем хватило места под открытым небом. Но теперь уже трудно было сказать, кому повезло больше, кому меньше. Одни страдали без солнца в вонючем тоннеле, другие должны были день и ночь стоять под дождем и ветрами. Но все были без воды и еды.