Судьба Всевышнего

28 февраля, Энгарн

28 фибрайира, Биргер

Есть испытания, после которых здравый рассудок не сохранишь. Невозможно их выдержать.

Гарое смотрел со стены на развороченный акведук. Плач, стоящий там, доносился даже сюда. Кто его дернул за язык пророчествовать о генерале Ройне? Когда он предупреждал городской совет, он и предположить не мог, что этот человек — человек ли? — способен на такое. Он поразил не только старейшин, но и полковника Кеворка.

Бывший священник поседел за осаду. Когда Киший в первый раз заметил у него белесые волосы, Гарое еще вяло удивился. Когда их стало много, он посчитал, что ему повезло. У многих от голода волосы выпадали вовсе. Вместе с зубами. А он еще держится. И с ума еще не сошел, хотя, когда он часами стоит на стене, глядя на акведук, многие в этом сомневаются. Он и сам сомневается.

Порой он спрашивал себя: «Я еще в своем уме? Я еще защищаю этот город? Я еще хожу, ем, дышу?»

Он мог только ждать. Ждать, когда городской совет потеряет надежду и придет к нему сообщить, что невыносимо слушать эти крики, что у них нет еды и воды, что чума начала косить солдат, — теперь название болезни не скроешь. Город сдастся, даже если генерал Ройне потребует, чтобы каждого мужчину в городе оскопили, как делали в древности. Он ждал, что старейшина придет через неделю, после того как женщин загнали в акведук под холодный дождь и зимние ветра Энгарна. Но совет продержался целых восемнадцать дней.

— Полковник Кеворк, — Киший теперь тоже не выглядел молодым парнем. Казалось, ему лет тридцать. — Вас хочет видеть старейшина.

— Надо же! — равнодушно откликнулся Гарое. — И где он?

— Да вот тут, прямо за вашей спиной, — сообщил оруженосец.

Тогда полковник отвернулся от акведука. И, прежде чем мужчина, за месяц превратившийся в дряхлого старика, промолвил хоть слово, сказал ему сам:

— Вы отправляете послов к генералу Ройне, чтобы договориться о сдаче города. Я согласен с этим решением. Нам не удержать Биргер. Может, хоть кого-то спасем.

— Мы будем просить… — залепетал старейшина, сраженный такой проницательностью.

— Вы не будете просить, — прервал его Гарое. — Вы согласитесь на любые условия. Любые. Мне трудно предположить, что он попросит за свою милость, но я уверен, что он попросит что-то особенное. Соглашайтесь, не раздумывая. И поспешите.

Старик кивнул. Он бы заплакал, если бы остались слезы. Когда он ушел, Гарое предложил Кишию.

— Пойдем к Цохару. Давно мы не были в церкви.

Они шли улицами, на которых по-прежнему жгли трупы. Костров становилось больше и больше — чума держала осаду вместе с ними и выйдет отсюда не раньше, чем город сдадут.

Оруженосец следовал за ним. Он не пыхтел, как раньше. Он стал строгим и сдержанным. Эта война всех изменила. «Надо его усыновить», — в мысли не было и доли шутки.

— Вы теперь не будете стоять на стене? — спросил Киший. Он шел не позади, как раньше, а рядом, потому что пару раз Гарое чуть не свалился от слабости, и оруженосец его поддержал. Бывало и наоборот. Так что рядом ходить оказалось сподручнее.

— Нет, — заверил полковник.

Церковь встретила их полумраком. На улице не было солнца, а свечи Цохар не зажигал. Тусклый свет с трудом пробивался сквозь цветные витражи. Как красиво тут было в солнечные дни. На душе становилось радостно от красоты и величия храма. Казалось, это было сто лет назад.

Он с трудом разглядел священника, примостившегося на возвышении у витража. Он что-то читал, согнувшись над книгой так низко, что почти водил по ней носом. Вокруг в беспорядке лежали еще десятки книг и свитков.

— Что вы там ищете? — Гарое опустился на пол слева от священника, прислонился к стене. Киший, помявшись, тоже сел рядом. Он уже не спорил с Цохаром, предпочитал держаться от священника подальше.

— Она принесла мне сухарь, — голос Цохара очень слаб.

Не один Гарое сошел с ума. Этот великий священник, вероятно, тоже. Это грустно. Но это еще раз говорит о том, что держаться дальше бессмысленно. Полковник прикрыл веки, а мерный басок Цохара, будто рокот волн, проносился над ним:

— Она была так слаба, что не могла идти, если не опиралась на стену или скамьи. Ей не больше четырнадцати, но она никогда не выйдет замуж, никогда не родит ребенка. Потому что она умрет завтра утром. Я знаю это не потому, что я пророк, это написано на ее лице. Она умирает. Но она могла бы прожить еще один день, если бы съела сухарь сама. А она принесла его мне. Она сказала: «Вам надо есть. Пока вы живы, отец, у нас есть надежда». Вы что-то бледны, полковник. Хотите сухарь? Я не смог его съесть, мне кажется, он из золота, я не смогу его разжевать, и он застрянет в горле. И я умру сегодня же. А я должен жить. Потому что, пока я жив, у них есть надежда. В книгах я ищу ответ на вопрос, — заявил он без перехода, и Гарое открыл глаза, — почему одни люди готовы отдать последний сухарь ради какой-то надежды. А другие готовы загубить тысячи надежд ради сухаря. Я просмотрел уже кучу свитков, но так и не нашел ответа на этот вопрос. Тогда я снова пересмотрел их, чтобы найти обещание, что она будет счастлива после смерти, а Ройне испытает всё, что пережили его жертвы. Подземелье Шереша слишком легкое наказание для таких, как он. Вы не находите?

— Я каждый день стоял на стене и ждал, что вот сейчас с неба ударит молния и покарает его. Потому что, если Эль-Элион есть…