Суккуба по своей воле

13. Пламя Инициации

— По воле академии и огня предков — Четыреста шестьдесят восьмое Пламя Инициации открывается!

— Голос Асмодеуса разнёсся по залу подобно раскату далёкого грома — низкий, бархатный, но с такой сталью в каждом слоге, что даже каменные стены, казалось, слегка дрогнули.

Он поднялся медленно, величественно, и все взгляды, все дыхания, все биения сердец разом обратились к нему. В тот же миг, словно эти слова были ключом, повернувшим замок в самой природе собравшихся, зал ожил по-новому. Сначала это было едва заметно: лёгкий треск, похожий на звук ломающегося льда под ногами. Потом — шорох, шелест, низкий гул, будто тысячи змей одновременно сбросили старую кожу. По всему амфитеатру начали проявляться истинные облики.

С хрустом расправлялись крылья — чёрные, перепончатые, с багровыми прожилками, как у летучих мышей, выросших до размеров орла. Они раскрывались с тяжёлым хлопком, поднимая ветер, от которого задрожало пламя свечей на сцене.

Из висков, с влажным, почти живым скрипом, выдвигались рога: у молодняка — тонкие, острые, цвета выцветшей кости; у старейшин — массивные, чёрные, витые, словно обугленные ветви древнего мёртвого леса, увенчанные шипами

Когти появлялись мгновенно. Кто-то невольно сжал подлокотник — и камень треснул, оставив глубокие борозды.

Морелия в первом ряду лениво потянулась. Её крылья — блестящие, точно покрытые серебристой краской — раскрылись за спиной, будто опахала из застывшего лунного света. Улыбка тронула уголок губ, обнажив клыки, ставшие заметно длиннее и острее обычного.

Архисуккуба в тёмно-синем платье не шелохнулась. Только тяжёлая коса чуть качнулась, будто от неощутимого сквозняка, а в глазах — на одно короткое мгновение — промелькнуло нечто настолько древнее, холодное и бездонное, что ближайшие к ней преподаватели невольно подобрались.

Рядом с Мэри её «братья по несчастью», младшие, подготовительного курса, тоже преображались. Но их превращение выглядело почти болезненно-нежным. Тонкие, полупрозрачные крылышки дрожали, раскрываясь с тихим, жалобным треском. Крошечные рожки пробивались сквозь волосы, заставляя их владельцев морщиться и тихо шипеть от боли.

Они корчились, пытаясь сдержать стон, пытаясь сохранить достоинство — и всё равно выглядели жалко-милыми, как детёныши, которых слишком рано заставили надеть взрослую шкуру.

А Мэри сидела среди них ни жива ни мертва, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони, и чувствовала, как её собственное превращение — пусть не физическое, но внутреннее — уже шевелится где-то глубоко под кожей, ожидая своего часа.

Кто-то из младших адептов невольно зарычал — низко, гортанно, и этот звук подхватили другие. Тяжёлые, одобрительные аплодисменты смешались с рычанием старших адептов, с шипением молодых, с шелестом крыльев и скрежетом когтей по подлокотникам.

Зал ждал зрелища. И знал, что получит его.

На сцене уже возник реквизит — словно из теней выросли и выстроились в строгом порядке: каменные чаши, грубо обтёсанные, полные чёрной, почти маслянистой воды; стеклянные сосуды — тонкие, прозрачные, с ледяной ключевой влагой внутри; пустые бронзовые кубки, ждущие, когда их наполнит пламя; высокие подсвечники из кованого железа, увенчанные толстыми чёрными свечами; тонкие нити ртути, заключённые в узкие стеклянные трубки; шары из дымчатого кварца, внутри которых уже дрожали крошечные искры; и несколько широких плит обсидиана — чёрных зеркал, на которых огонь должен был танцевать, не оставляя ни следа копоти, ни единой трещины.

Первыми вышли чистокровные молодые демоны. Один за другим они поднимались на сцену под сотнями внимательных, оценивающих взглядов.

Кто-то робко заставлял воду в чаше подниматься тонкой струйкой и тут же ронял её, заливаясь краской стыда. Другой, напротив, слишком дерзко разжигал пламя — и свеча вспыхивала столбом огня до самого потолка, заставляя передние ряды инстинктивно отшатнуться. Третий уверенно гнал ртутную нить по стеклу, заставляя её извиваться, как живое существо. Четвёртый пытался удержать шар кварца в воздухе, пока внутри него не расцветал крошечный, устойчивый огонёк.

Никто из них не вызывал восторженного рёва из зала. Всё оставалось в пределах ожидаемого — спокойная, почти будничная демонстрация контроля над стихиями, какой и подобает проходить четыреста шестьдесят восьмому Пламени Инициации.

Пока не настала очередь Мэрилит.

Она была последней.

Когда прозвучало её имя, зрители не взорвались аплодисментами и не зарычали в предвкушении. Они просто затихли — полностью, до последней ноты дыхания. Даже свечи на сцене перестали колебаться, словно огонь внутри них внезапно осознал, что сейчас лучше не привлекать к себе внимания.

Сотни глаз — всех оттенков и температур — медленно, неотвратимо повернулись к ней. Это уже не был очередной выход адепта. Это был момент, ради которого все и пришли сегодня.

Закусив губу, стараясь выглядеть спокойно и в то же время дерзко, Мэрилит взошла на сцену.

* * *

Интуиция шептала, что спешить не нужно. Её не станут торопить.

В последние месяцы она не раз демонстрировала на занятиях неловкие, почти жалкие попытки управлять магией — и чаще всего это выглядело именно так: больше старания, чем силы. Слухи о том, что полукровка из человеческого мира не совсем безнадёжна, уже разошлись по академии. Но одно дело — зажечь крохотный огонёк на уроке, не опозорившись перед одногруппниками, и совсем другое — встать на сцену под сотнями взглядов крылатых, рогатых тварей, которые ждут именно провала.

Большинство собравшихся не рассчитывало увидеть ничего особенного. Половина членов совета, едва она поднялась на сцену — такая маленькая и тонкая, без единого признака истинной демонической природы, — уже кривила губы в презрительной усмешке.

Только некоторые смотрели иначе. Дезирон. Саламандр. Исфриз. Морелия. Мэрилит ощущала их молчаливую поддержку — тяжёлую, спокойную, без тени упрёка или снисхождения. Просто чистая, непоколебимая уверенность: она справится.