Суккубам не беспокоить!

Глава 1. Диагноз: Несовместимость с реальностью

Три часа пятнадцать минут ночи. Время, когда даже у самых стойких кофеиновых наркоманов начинает отказывать сердце, а в коридорах больницы воцаряется та самая тишина, предвещающая либо спокойный конец смены, либо абсолютный беспросветный пиздец.

Я сижу в ординаторской на продавленном кожаном диване, массируя переносицу пальцами, от которых до сих пор пахнет антисептиком и латексом. Мой кофе, налитый час назад, остыл и теперь по вкусу напоминает процеженную через марлю аккумуляторную кислоту. Я делаю глоток просто из принципа. Третья смена подряд. Моя нервная система уже давно передала мне пламенный привет и уехала в отпуск, оставив вместо себя голый, ничем не прикрытый цинизм и мышечную память.

Я — Марк Рубцов. Тридцать четыре года, ведущий хирург, акушер-гинеколог. Человек, к которому везут самых тяжелых, самых безнадежных и самых «проблемных» пациенток. У меня золотые руки, отвратительный характер и репутация ублюдка, который может вытащить с того света кого угодно, но при этом обложит трехэтажным матом всю бригаду, если кто-то подаст не тот зажим. Женщины меня любят за результат, коллеги ненавидят за правду, а начальство терпит, потому что моя статистика смертности стремится к нулю.

Очередная пациентка с разрывом кисты, доставленная по скорой полтора часа назад, уже мирно спит в реанимации. Я спас ей жизнь, сохранил репродуктивную функцию, и всё, чего я сейчас хочу — это закрыть глаза хотя бы на двадцать минут.

Но у мироздания на мой счет, видимо, совершенно другие, сугубо садистские планы.

Сначала меняется запах. Резко, без предупреждения. Привычный больничный аромат хлорки, кварца и дешевого растворимого кофе исчезает, вытесняясь чем-то тяжелым, густым и горячим. Пахнет так, будто кто-то решил пожарить шашлыки прямо в трансформаторной будке.

Открываю глаза, собираясь рявкнуть на дежурную медсестру, если она опять забыла выключить стерилизатор, но слова застревают в горле.

Посреди ординаторской, прямо между кулером с водой и шкафом с медкартами, висит в воздухе рваная, пульсирующая рана в пространстве. Она светится багровым, больным светом, края ее сочатся чем-то похожим на расплавленный шлак, а внутри клубится первобытная тьма. От этой аномалии исходит такой жар, что пластиковые стаканчики на кулере начинают медленно плавиться, оседая уродливыми каплями.

— Отлично, — произношу я вслух, мой голос звучит неестественно спокойно. — Аневризма. Или микроинсульт на фоне переутомления. Говорила мне мама, иди в стоматологи, Маркуша, там хоть поспать можно.

Я пытаюсь встать, чтобы дойти до аптечки и вколоть себе что-нибудь сосудорасширяющее, но не успеваю. Багровая воронка внезапно издает звук, похожий на утробный рык, расширяется в долю секунды и просто втягивает меня в себя, как гигантский пылесос.

Нет ни падения, ни полета. Есть только мгновение дезориентации, вспышка боли в затылке, от которой перед глазами взрываются сверхновые, и резкий удар о твердую, обжигающе горячую поверхность.

Я рефлекторно группируюсь, перекатываюсь и замираю, тяжело дыша. Легкие обжигает воздух, в котором кислорода, кажется, меньше, чем в выхлопной трубе автобуса.

Моргаю. Один раз. Второй. Зрение фокусируется медленно, словно объектив старой камеры. Это не ординаторская. И точно не палата интенсивной терапии.

Я нахожусь в огромном, невероятно пафосном зале, с потолками высотой в несколько этажей. Стены выложены черным, словно поглощающим свет камнем, напоминающим обсидиан. По углам чадят массивные бронзовые жаровни, в которых пляшет неестественное фиолетовое пламя, отбрасывая на стены причудливые, дерганые тени. Окна — высокие, стрельчатые — не застеклены, и за ними видно багровое, воспаленное небо, рассекаемое черными всполохами молний.

Но не архитектура приковывает мое внимание. А то, что происходит в центре этого готического кошмара.

На массивном каменном ложе, застеленном измятыми красными шелками, бьется в агонии женщина.

И слово «женщина» здесь подходит лишь отчасти, потому что нормальные пациентки не обладают парой изящных, загнутых назад рогов цвета воронова крыла, пробивающихся сквозь густые волосы цвета запекшейся крови. И у них точно нет тонкого, увенчанного шипом хвоста, который сейчас хлещет по каменным плитам, высекая искры.

Она дьявольски красива — даже сейчас, искаженная болью. Ее кожа, имеющая легкий пепельный оттенок, покрыта испариной и светится изнутри пульсирующим, болезненным красным светом. Свечение концентрируется внизу живота, расходясь по венам горящими артериями. Она выгибается дугой, издавая хриплый, сдавленный стон, от которого у меня по позвоночнику бежит холодок.

Вокруг нее суетятся трое. Я не могу назвать их врачами, хотя они явно пытаются ее лечить. Это высокие гуманоиды в нелепых балахонах, их лица скрыты капюшонами, а руки покрыты чешуей. Один из них ритмично бормочет какую-то тарабарщину, водя над животом женщины светящимся кристаллом. Другой пытается влить ей в рот мутную зеленую жижу из ритуальной чаши. Третий просто стоит на коленях и воздевает руки к потолку.

Мой клинический мозг мгновенно отключает панику, оставляя только холодный анализ. Так, что мы имеем? Пациентка, предположительно нечеловеческой расы, возраст неясен. Острая боль в области малого таза. Ярко выраженная гиперемия, гипертермия — от нее буквально пышет жаром. Повышенный мышечный тонус, судороги. Свечение внизу живота указывает на локализацию воспалительного или энергетического процесса. А эти ряженые идиоты с кристаллами не делают ничего, кроме того, что провоцируют болевой шок и, судя по всему, ускоряют разрыв того, что там у нее внутри воспалилось.