Султан и дитя песков

Глава 1. Чужеземка в оазисе

В песках, где время тихо спит,

Где ветер древний след хранит,

Одна душа, как свет в ночи,

Искала ключ к своей двери.

Рассвет в пустыне никогда не был громким. Он приходил без фанфар, без петушиных криков и без суеты просыпающегося города. Сначала небо над восточными барханами становилось бледно-лиловым, потом розовело, а затем уже появлялось солнце – ослепительное, жаркое, безжалостное. Именно в этот короткий миг, когда тени ещё длинны, а песок не обжигает ступни, маленькое поселение у оазиса начинало свою неторопливую жизнь.

Неяра, которую здесь все называли Лирой, уже не спала. Она стояла у колодца за домом старосты Рахима, её пальцы машинально перебирали верёвку, вытаскивая кожаное ведро с водой. Утро было прохладным, и по спине у неё пробегали мурашки. Она не обращала на них внимания. Её взгляд был устремлён куда-то за горизонт, туда, где песок сливался с небом в дрожащей дымке. Казалось, она кого-то ждала – или просто привыкла встречать новый день в одиночестве, пока остальные досматривают последние сны.

Два года. Два года она жила здесь, в этом крошечном поселении, где оазис кормил людей финиками и водой, а каменистые холмы на севере служили единственным напоминанием о том, что мир не ограничивается барханами. Два года она училась смотреть в глаза людям и молчать о том, кто она на самом деле.

– Лира! – раздался скрипучий женский голос из дома. – Ты опять на рассвете встала? Принеси воды, отец проснулся.

Из дверей вышла жена старосты – грузная женщина с вечно недовольным лицом и руками, потрескавшимися от соли и ветра. Её звали Фатима, и она недолюбливала чужеземку с того самого дня, как та переступила порог их дома. Неяра появилась у ворот поселения два года назад – одна, в пыльном плаще, с выжженным солнцем лицом и пустыми руками. Рассказала, что её маленький караван попал в песчаную бурю несколькими днями раньше. Когда буря улеглась, она очнулась одна среди барханов – ни верблюдов, ни спутников, только песок да дорожная сумка через плечо. Она шла через пустыню несколько дней, пока не наткнулась на оазис. Попросила приюта на пару дней, чтобы восстановить силы и решить, куда идти дальше. Но пара дней растянулась на недели, потом на месяцы, а потом и на годы. Да и как было её гнать, когда она починила повозку, вылечила старую лошадь старосты от колик и помогла заключить выгодную сделку с заезжими купцами? Так она и осталась – не потому, что не могла уйти, а потому, что впервые за долгие годы нашла место, где можно было передохнуть.

– Несу. – спокойно ответила Неяра, подхватывая ведро. Её голос был мягким, без тени обиды или раздражения. Она давно научилась не реагировать на мелкие колкости Фатимы. Это было частью её выживания – тихая, покладистая чужеземка, благодарная за кров и не лезущая в чужие дела.

Она прошла в дом, разлила воду по глиняным кувшинам, помогла накрыть на стол. Рахим уже сидел на циновке, растирая уставшие после сна колени. Ему было за пятьдесят, но он выглядел старше – морщинистое лицо цвета обожжённой глины, редкая седая борода, узкие глаза, которые умели и приласкать, и прищурить с подозрением. На вид он казался простым, даже грубоватым, но Неяра знала: Рахим умён и хитер, как старая пустынная лиса. Именно поэтому он до сих пор удерживал власть в поселении.

– Спасибо, дочка. – сказал он, принимая из её рук пиалу с кислым верблюжьим молоком. – Присаживайся. Вчера наш кожевник из соседнего селения вернулся. Говорит, там сейчас купцы с Дар-эль-Хабада стоят. Примерно чрез четыре-пять днеф обещались быть у нас. Ты поможешь с торгом?

– Конечно. – кивнула Неяра, усаживаясь на край циновки. – Я вчера пересчитала запасы фиников. У нас есть пять корзин первого сорта и три – второго. Если поторговаться как следует, можно выручить на две серебряные монеты больше, чем в прошлый раз.

Рахим довольно усмехнулся в бороду. Эта девушка была находкой. Умная, расторопная, знающая цену товару. И при этом не лезет в чужие дела, не строит козней. Если бы не её странная внешность – волосы слишком светлые для здешних мест, глаза слишком большие, взгляд слишком цепкий – и не её прошлое, о котором она говорила скупо и неохотно, он бы давно назвал её дочерью. Но чужеземка оставалась чужеземкой. Он чувствовал это кожей.

– А когда я получу свою долю? – раздался ленивый голос от двери.

В дверях стоял Тархан, сын Рахима. Он был высок, широк в плечах, с грубоватыми чертами лица и маслянистыми глазами, которые скользили по Неяре неторопливо и нахально. Двадцать три года, а умом недалеко ушёл от пятнадцатилетнего подростка, уверенного, что мир вращается вокруг него. Ему казалось, что всё в этом поселении принадлежит ему по праву рождения – и финики, и вода, и чужеземка с красивым лицом.

– Доля придёт, когда ты начнёшь работать. – буркнул Рахим, не глядя на сына. – Иди лучше овец покорми.

– Овец? – Тархан скривился, и в его голосе зазвучала притворная обида. – Я не для того родился сыном старосты, чтобы пасти овец. Вот Лира… – он перевёл взгляд на Неяру, и в его глазах вспыхнуло нечто, от чего у неё внутри всё сжалось. – Она и без овец справляется. И вообще, почему бы ей не остаться с нами насовсем? Я бы не возражал.

В комнате повисла неловкая тишина. Фатима опустила глаза. Рахим кашлянул в кулак. Неяра же поднялась, убрала пустую посуду и вышла во двор, не сказав ни слова. Её спина была прямой, но она чувствовала на себе взгляд Тархана – липкий, тяжёлый, как полуденный зной. Она знала, что Рахим смотрит на это сквозь пальцы. Если сын женится на чужеземке, то она навсегда останется в их доме, со всеми своими талантами и умениями. Умный расчёт. Грязный, но умный.