Султанша. История Хюррем

Глава 3. Ужас пленения

Рука, схватившая ее за косу, была грубой и сильной, пахнущей потом и дымом. Она потащила Александру по земле, сквозь пыль и тлеющую траву, прочь от дымящихся руин их дома. Камни и комья земли царапали босые ступни, но боль была лишь далеким эхом по сравнению с тем, что происходило внутри.

"Мой брат! Василько!" – ее голос был лишь хриплым шепотом, потерявшимся в грохоте.

Она пыталась вырваться, ее тело инстинктивно сопротивлялось, но это было бесполезно. Руки ее были связаны за спиной настолько туго, что веревки врезались в кожу. Нога Василькова, маленькая, родная, все еще лежала в ее руке, когда они упали. А потом ее отдернули. Она видела его, лежащего на земле, неподвижного. Глаза закрыты. Или нет? Она не могла рассмотреть сквозь пелену слез, дыма и ужаса. Слова татарина, что схватил ее, были чужими, грубыми, но интонация не требовала перевода:

"Тише, девка! Не рыпайся!"

Ее голову мотало из стороны в сторону, мир превратился в смазанное, огненное пятно. Дым забивал легкие, запах горелой древесины и чего-то еще, более едкого – паленой плоти, – выворачивал наизнанку. Она слышала крики, уже не различимые, смешанные в один непрерывный хор боли и ужаса. Это были крики соседей, которых она знала с рождения, крики ее матери, что-то зовущей, умоляющей... А потом тишина. Зловещая, звенящая тишина, которая была хуже любого крика. В сознании Александры все перемешалось. Неужели это происходит? Это сон? Кошмар, из которого вот-вот вырвешься? Но каждый резкий толчок, каждый удар по спине от руки, что гнала ее вперед, был слишком реален. Ее тело двигалось механически, ноги переставлялись одна за другой, но разум отказывался принимать происходящее. Она мельком видела другие фигуры – мужчин, связанных по рукам, женщин с заплаканными лицами, детей, прижавшихся к матерям, с глазами, полными такого же шока и страха. Их гнали, как скот, в общую кучу, подальше от горящих домов. Деревня, некогда такая живая и полная радости, теперь была одним большим костром, над которым вился черный дым, закрывая солнце.

"Мама... Папа..." – слова не выходили.

Ее горло было сухо, как пустыня. Она видела, как ее дом превращается в руины, как полыхает сарай. А отец... Отец лежал там, где упал. Он не двигался. Он не встанет. Этот простой, ужасный факт пронзил ее, как ледяной клинок. Он был мертв. И Василько... Мир вокруг нее стал нечетким. Цвета померкли, звуки приглушились, словно кто-то накрыл ее тяжелым ватным одеялом. Дыхание стало поверхностным, сердце стучало где-то в горле, бешено и бессмысленно. Она перестала чувствовать боль от веревок, от ушибов. Это был защитный механизм, попытка разума спастись от невыносимой реальности. Слезы, которые текли по ее лицу, были горячими, но сама Александра ощущала себя холодной, пустой оболочкой. Отчаяние, огромное и всепоглощающее, накрыло ее с головой. Оно было как черная бездна, в которую она падала, без надежды на дно. Свобода, семья, дом – все это было потеряно в одно мгновение, в этот огненный ураган. И все, что оставалось – это дрожащее тело, которое волокли вперед, и опустошенная душа, застывшая в оцепенении ужаса.

"Куда меня ведут?" – эта мысль, единственная ясная мысль, крутилась в голове, не находя ответа.

Она лишь чувствовала направление – прочь. Прочь от всего, что когда-либо знала и любила.