Султанша. История Хюррем

Глава 5. Рынок рабов в Крыму

Через бесконечные дни изнурительного пути, наполненного болью, жаждой и унижениями, колонна пленников наконец прибыла. Куда – Александра не знала. Она лишь чувствовала, что воздух изменился, стал более сухим, запахи – чужими, и вокруг, куда ни кинь взгляд, были палатки, шатры и бесчисленные толпы людей, одетых иначе, говоривших на незнакомом языке. Это был рабовладельческий рынок, кипящий жизнью и торговлей, но для неё – преддверие нового ада. Их вывели на широкую, пыльную площадь. Татары, что гнали их, теперь расставили пленников, словно товар, по группам: мужчины отдельно, женщины отдельно, дети отдельно. Вонь от животных, грязь под ногами, крики торговцев, смех надсмотрщиков – всё смешалось в отвратительную какофонию. Люди вокруг Александры были измождены, их лица покрыты пылью и слезами. Некоторые плакали в голос, другие сидели, уставившись в пустоту, полностью сломленные. Александра тоже чувствовала себя опустошенной. Её некогда русые волосы были спутаны и грязны, одежда висела лохмотьями, босые ноги кровоточили. Голод и жажда мучили невыносимо. Но когда один из торговцев, толстый, с хищными глазами, подошел к их группе и начал осматривать женщин, её взгляд встретился с его взглядом. Он протянул руку, чтобы поднять её подбородок, словно осматривая лошадь. Александра резко отдернула голову.

"Не тронь!" – вырвалось у неё, хриплое, но твердое. Конечно, он не понял слов, но интонация была ясна.

Торговец удивленно поднял бровь. Он привык к покорности, к сломленным взглядам. А в глазах этой девушки, пусть и исхудавшей, пусть и грязной, горел огонек. Не страха, не мольбы, а чего-то другого. Вызова? Гордости? Он усмехнулся, более заинтересованный, чем рассерженный.

"Ого! Какая строптивая! А ты, девочка, откуда родом? Не с этих земель?"

Он указал на неё пальцем, затем повернулся к одному из крымских татар.

"Посмотрите на неё. Глаза как у львицы."

Александра сжала кулаки. Она чувствовала, как на неё смотрят. Несколько других пленниц, что стояли рядом, бросили на неё быстрый взгляд – кто с опаской, кто с долей восхищения. Большинство избегали зрительного контакта, боясь привлечь внимание. Но Александра не могла опустить глаза. Внутри неё, несмотря на все пережитое, что-то отказывалось подчиняться. Что-то сопротивлялось желанию сломиться, стать безликим товаром.

"Гордая, значит," – проговорил торговец, поглаживая свою бороду. – "Это хорошо. Такие ценятся. Но и ломаются с трудом."

Его взгляд скользнул по ней сверху вниз, оценивая её молодость, её стать, даже сквозь лохмотья. Она знала, что должна опустить глаза, показать покорность. Так делали все. Так было безопаснее. Но в её памяти всплыл образ отца, стоящего с топором против двух вооруженных всадников, не отступающего. Вспомнились слова матери:

"Будь сильной, доченька, в любой беде".

И вдруг она почувствовала прилив невероятной, необъяснимой силы. Словно огонек, что дремал в её сердце, разгорелся чуть ярче. Она не проронила ни слова, но её взгляд, синий и пронзительный, не отрывался от торговца. В нём не было ненависти – на это ещё не хватало сил, – но не было и покорности. Была лишь несломленная воля, которая, казалось, говорила:

*Вы можете отнять у меня всё, но не отнимете меня саму.*

Торговец, казалось, уловил это. Он лишь хмыкнул, двинулся дальше, осматривая других женщин, но его взгляд еще несколько раз возвращался к Александре. Она выделялась. Среди моря отчаяния и унижения, её глаза горели крошечной, но заметной искрой. И эта искра, хоть и едва тлеющая, уже начинала привлекать внимание. Она была не просто очередной пленницей. Она была Александрой, и даже в этот момент, на рынке рабов, она не позволила себе быть полностью стертой.