Султанша. История Хюррем

Глава 15. Тоска по родине

Дни в гареме, наполненные уроками, обязанностями и скрытой борьбой, были изнурительными. Александра научилась держать себя, проявлять должное уважение, скрывать свои мысли за маской покорности и даже легкой веселости. Днем она была прилежной ученицей, внимательной слушательницей, быстрой исполнительницей. Ночи, однако, были только её. Когда шум гарема стихал, когда свет лампад мерцал еле-еле, и все наложницы погружались в сон, Александра оставалась бодрствовать. Она лежала на своей жесткой подстилке, завернувшись в тонкое одеяло, и позволяла маске упасть. В эти часы к ней приходили тени. Тени прошлого. Её глаза, такие яркие днём, теперь тускнели от невыплаканных слёз. Каждую ночь она оплакивала свою прежнюю жизнь. Каждое воспоминание было острым, как осколок стекла. Она видела широкие, бескрайние поля Украины, где золотые колосья ржи танцевали под летним ветром. Слышала стрекотание кузнечиков, пение жаворонков высоко в небе. Чувствовала запах свежескошенной травы и земли после дождя. В её памяти всплывал дом: маленький, мазанный белой глиной, с соломенной крышей, увитый цветущей калиной. Она чувствовала тепло материнской ладони, гладящей её по голове.

"Моя Сашенька, моя птичка..." – слышала она её ласковый голос. – "Будь счастлива, дитя моё."

И она видела лицо отца, его смех, когда он подбрасывал Василька высоко в воздух.

"Папа... Василько..." – шептала она в подушку, пытаясь удержать эти образы, боясь, что они исчезнут, растворятся, как дым.

Слёзы текли по её щекам, горячие, обжигающие, оставляя соленые дорожки. Она кусала губы, чтобы не издать ни звука, чтобы не разбудить никого, чтобы никто не увидел её слабости. Здесь, в гареме, слабость была смертельна. Но ночью она позволяла себе быть человеком, а не просто рабыней.

"Как же мне вас не хватает..." – беззвучно стонала её душа. – "Что с вами случилось? Вы живы? Или вы...?"

Мысль о том, что она больше никогда не увидит своих близких, разрывала сердце на части. Чувство вины, что она выжила, а они, возможно, нет, давило невыносимо. Она чувствовала себя одинокой, невероятно одинокой среди сотен женщин. Никто из них не знал её боли, её прошлого. Для них она была "новенькая", "русская", "Хюррем". Но не Александра из Рогатина. Иногда, когда тоска становилась невыносимой, она тихонько вынимала из-за пазухи маленький, завязанный узелком лоскуток ткани. В нём был засохший василёк, случайно найденный ею на дне её старой сумки. Он был собран в поле, которое теперь, возможно, превратилось в пепел. Этот василёк был её единственной связью с домом, её якорем в бушующем море отчаяния. Она прижимала его к губам, к сердцу, пытаясь вдохнуть его увядший запах, который всё ещё хранил отголоски свободы.

"Родина моя... Забудут ли меня?" – эта мысль была едва ли не самой страшной.

Забыть – значит исчезнуть по-настоящему. Но, несмотря на эти ночные приступы отчаяния, утром Александра снова поднималась. Её глаза, хоть и покрасневшие от слёз, снова загорались. Она смывала следы боли, надевала маску. Потому что знала: эти слёзы – лишь для неё и ночной тьмы. Днём ей предстояло бороться, учиться, выживать. И этот огонь, что горел в её сердце, питался не только скорбью, но и упрямой верой в то, что однажды она найдёт способ отомстить за свою боль, за свою семью. Или, по крайней мере, жить так, чтобы их жертва не была напрасной.