Султанша. История Хюррем

Глава 17. Фасад радости

Имя "Хюррем" – "весёлая", "смеющаяся" – стало для Александры не просто новым прозвищем, а вызовом. И она приняла его. Она быстро поняла, что в этом дворце, где каждая эмоция могла быть использована против тебя, открыто показывать боль было непозволительной роскошью. Грусть, отчаяние, тоска – всё это было признаком слабости. А слабых здесь ломали. Поэтому Хюррем начала создавать свою маску. Маску жизнерадостности. Утром, проснувшись после ночных слёз, она подходила к небольшому медведю, служившему зеркалом. Она внимательно изучала своё лицо. Оно было бледным, глаза – опухшими.

"Нет," – шептала она отражению. – "Так нельзя. Они не должны это видеть."

Она начала практиковаться. Сначала это было тяжело, почти больно. Улыбка казалась неестественной, натянутой. Но она упорно тренировалась.

"Глаза," – говорила она себе. – "Глаза должны смеяться. Не только губы."

Она вспоминала самые светлые моменты своей прошлой жизни – смех Василькова, мамин голос, тепло летнего солнца в поле. И эти воспоминания, хоть и причиняли боль, помогали вызвать на лице подобие искренней радости. Когда она выходила в общую комнату, её движения становились лёгкими, её голос – звонким. Она научилась смеяться над шутками других девушек, даже если они казались ей глупыми. Она научилась шутить сама, придумывать забавные истории, чтобы отвлечь внимание от своей внутренней печали.

"Хюррем, ты всегда такая смешливая?" – спросила однажды Зейнеп, наложница из их группы, когда Хюррем звонко рассмеялась над упавшим котёнком.

Хюррем обернулась, её глаза сверкали.

"А разве не стоит смеяться, Зейнеп? Жизнь и так полна горестей. Если мы не будем смеяться над ней, она сожрёт нас."

Она произнесла это легко, непринуждённо, но в глубине её души эти слова были горькой истиной. Её острый ум помогал ей в этом театре. Она замечала, кто из евнухов любит комплименты, кто из калф ценит аккуратность, а кто просто хочет, чтобы его оставили в покое. Для каждой ситуации у неё была своя версия "весёлой" Хюррем. Перед Афифе Хатун она была прилежной, но с лёгкой, озорной улыбкой.

"Хюррем, ты слишком много разговариваешь," – иногда говорила Афифе, но в её голосе уже не было былой суровости, скорее – лёгкое ворчание. – "Но и смех твой заразителен. Это может пригодиться."

Хюррем лишь улыбалась в ответ, зная, что Афифе Хатун видит её насквозь, но и ценит её усилия. Среди других наложниц, особенно тех, кто завидовал её успехам в учёбе, она была осторожна. Здесь её "веселость" была менее яркой, более сдержанной, чтобы не провоцировать открытых конфликтов. Но даже там, её способность к лёгкости в общении, к умению разрядить обстановку, приносила ей определённые бонусы. Некоторые девушки стали доверять ей, делиться секретами. Они не знали, что под этой улыбкой скрывается глубокая, неизбывная тоска. Каждую ночь, когда маска падала, Хюррем снова становилась Александрой. Она снова видела поля, слышала родные голоса, чувствовала боль утраты. Слёзы текли по её лицу, растворяя дневную жизнерадостность. Она прижимала к себе василёк, её единственный талисман из прошлой жизни, и шептала:

"Мамо... тато... Я не забыла. Я не забуду. Это просто... игра. Чтобы выжить."

Её сердце горело неугасимым пламенем печали по родине, но её разум диктовал: *выживай*. И маска Хюррем – "весёлой" – была идеальным способом скрыть эту печаль, сделать её невидимой для тех, кто мог бы её использовать. Это было её величайшее представление, театр одного актёра, где единственным зрителем была она сама. И каждая улыбка, каждый смех, каждая шутка были лишь ещё одним слоем, скрывающим её истинную, израненную душу.