Султанша. История Хюррем

Глава 40. Неудобная наложница

Гарем, со всеми его негласными правилами и строгой иерархией, был миром, где каждая женщина знала своё место. Наложницы рождали шехзаде, развлекали Султана, вели светские беседы, занимались рукоделием. Они были красивы, покорны, умели танцевать и петь. Но Хюррем не вписывалась в эти привычные рамки. Её личность, словно яркий, непослушный огонь, отказывалась быть заключённой в узкие границы. Другие наложницы, даже те, кто не испытывал к ней прямой вражды, смотрели на неё с недоумением.

"Почему она читает так много книг?" – шепталась одна. – "Разве это нужно наложнице?" "Она всё время говорит о политике с Султаном," – добавляла другая. – "Разве женщина должна вмешиваться в такие дела?"

Хюррем, в отличие от них, не тратила всё своё время на сплетни, наряды или беспокойство о том, когда Султан снова её позовёт. Конечно, она следила за собой, но её основная энергия была направлена на получение знаний и на углубление её связи с Сулейманом. Она обсуждала с ним не только поэзию, но и государственные дела, законы, походы. Она не боялась высказывать мнение, которое иногда шло вразрез с мнениями его визирей. Это было неслыханно.

"Ваш взгляд на реформу образования очень интересен, Хюррем," – однажды сказал Сулейман, с улыбкой глядя на неё. – "Но многие сочтут, что женщине не подобает иметь такие мысли."

"Мой Султан," – ответила Хюррем, её глаза блеснули. – "Разве разум женщины хуже разума мужчины? И если Аллах даровал мне разум, разве я не должна его использовать для блага того, кого люблю? И для блага империи?"

Её смелость, граничащая с дерзостью, была совершенно нетипична для гаремной женщины. Она не была покорной и молчаливой, как другие. Она была живой, яркой, с сильным характером, который проявлялся в каждом её слове, в каждом движении. На одном из приёмов, куда Хюррем была приглашена в качестве матери Шехзаде Мехмеда, одна из старших Султанш, тётя Сулеймана, сделала ей замечание.

"Хюррем Хатун," – строго произнесла она. – "Вы сидите слишком прямо. И ваш смех... он слишком громок для гарема. Вы должны быть более скромной."

Хюррем лишь улыбнулась.

"Моя Султанша, я лишь весёлая, как и моё имя. И мой смех – это дар, а не проклятие. Иначе как же мне радоваться жизни в этом прекрасном дворце?"

Тётя Сулеймана лишь фыркнула, не зная, что ответить на такую дерзость. Хюррем не пыталась специально нарушать правила, но её внутренняя натура просто не могла втиснуться в тесную рамку ожиданий. Она не хотела быть лишь одним из цветков в саду, которые распускаются и увядают. Она хотела быть деревом, чьи корни глубоко уходят в землю и чьи ветви достигают неба. Валиде Султан и Махидевран Султан особенно страдали от этого. Для них Хюррем была вопиющим нарушением всех приличий.

"Она ведёт себя, как Падишах в юбке!" – возмущалась Махидевран. – "Она вмешивается во всё! Это не место для таких женщин!"

"Она – ересь! Она разрушает всё, что мы строили веками!" – вторила Валиде, её голос дрожал от гнева.

Но Сулейман... Сулейман не видел в этом ничего плохого. Наоборот, он восхищался её уникальностью. Он устал от однообразия, от предсказуемости. Хюррем приносила в его жизнь свежий ветер, новые идеи, живое общение. Он видел в ней не просто наложницу, а равную по духу, единственную, кто мог понять его бремя и облегчить его одиночество.

"Ты уникальна, Хюррем," – сказал он ей однажды, когда она читала ему свои мысли о внешней политике. – "Ты – как яркая звезда, что появилась на моём горизонте. Не бойся быть такой. Я люблю тебя такой, какая ты есть."

Эти слова Сулеймана были для Хюррем лучшей защитой. Он не хотел, чтобы она вписывалась в рамки. Он хотел, чтобы она была собой. И это дало ей свободу быть той, кем она была – женщиной с острым умом, сильным характером и неугасимым огнём, которая не только не вписывалась в привычные рамки гарема, но и медленно, но верно, начала их ломать.