Султанша. История Хюррем

Глава 45. Противостояние традициям

Мысли Сулеймана были подобны бурному морю, где шторм сталкивался с древними рифами. После того, как он даровал Хюррем свободу, каждый его шаг к обещанному никяху казался все более тяжелым, словно он взбирался на высочайшую гору. Он любил ее, любил глубоко, страстно, всем сердцем, и ее слова о будущем их детей, о незыблемости его династии, пронзили его до самого нутра. Хюррем была не просто наложницей; она была его соратницей, его вдохновительницей, матерью его львят. Она была достойна стать больше. Но веками, со времен Османа, ни один султан не брал в жены женщину из гарема. Это было негласным, но священным правилом. Султаны были выше таких уз, их браки были политическими союзами с иностранными принцессами, а не любовными союзами с рабынями. Этот обычай обеспечивал некую стабильность, не возвышая ни одну женщину над другими в гареме, не давая ей чрезмерной власти над делами государства. Сулейман провел несколько дней в своих покоях, уединившись, погруженный в пергаменты и карты, но мысли его постоянно возвращались к Хюррем, к ее просьбе, к ее непоколебимому взгляду. Он чувствовал сопротивление, оно витало в воздухе гарема, оно сквозило в молчании евнухов, в едва уловимом изменении отношения визирей. Он знал, что этот шаг будет беспрецедентным, что он сотрясет основы. Но он был Сулейман Кануни, Законодатель, Тень Аллаха на Земле. Разве он не мог переписать историю, если того требовала его воля и величие его империи? Наконец, решившись, он приказал созвать Диван. Не только визирей, но и Шейх-уль-Ислама, главного религиозного авторитета империи, и Агу янычар – глав военных. Воздух в зале заседаний был плотным от напряженного ожидания. Визири, во главе с Ибрагимом Пашой (если он еще жив в этой временной линии, иначе его преемником), заняли свои места, их лица были суровы, предвкушая нелегкий разговор. Сулейман вошел, его поступь была тяжелой, но взгляд – стальным. Он не сел на трон, а остановился перед ним, опершись на эфес своего меча. «Я созвал вас сегодня, ибо хочу сообщить вам о своём решении, которое, я верю, укрепит величие нашей династии и обеспечит будущее моих сыновей.» Ибрагим Паша, сдержанный как всегда, склонил голову.

«Ваша воля – закон, мой Султан.» «Я даровал свободу Хюррем Хатун, матери моих шехзаде,» – голос Сулеймана был ровным, но в нем чувствовалась непоколебимая сила. – «И теперь, по воле Аллаха и моего сердца, я намерен взять её в законные жёны. Никях будет прочитан сегодня вечером.»

Молчание, наступившее в зале, было тяжелее, чем громовые раскаты. Шейх-уль-Ислам, обычно спокойный, вздрогнул. Лицо Ибрагима Паши мгновенно побледнело, а затем на нем появилось выражение глубокой боли и ужаса. Другие визири замерли, их глаза расширились. Первым заговорил Шейх-уль-Ислам, его голос дрожал от волнения.

«Мой Повелитель… простите мою дерзость, но… это неслыханно. Это противоречит вековой традиции всех наших славных предков. Ни один османский Султан не венчался с женщиной из своего гарема. Это… это может быть неправильно истолковано. Это может… подорвать ваш авторитет в глазах народа и улемов.»

Ибрагим Паша, оправившись от первого шока, встал, его голос звучал низко, почти умоляюще.

«Ваше Величество, с позволения вашего, я должен высказать свои опасения. Наши султаны всегда были независимы. Их статус, их величие не позволяли им быть связанными узами брака с подданными, ибо это могло бы создать прецедент для вмешательства жен в государственные дела, чего никогда не было!»

«И разве женщина, пусть и самая любимая, сможет обладать таким влиянием, что затмит славу самого Султана?» – продолжил Шейх-уль-Ислам. – «Наши предки избрали этот путь, чтобы не допустить чрезмерной привязанности, которая могла бы отвлечь правителя от его священного долга управлять империей.»

Сулейман сжал кулаки, но голос его оставался спокойным.

«Мой священный долг – это и обеспечение будущего моей династии. Мои сыновья, рожденные от рабыни, могут столкнуться с трудностями в будущем, когда интриги двора усилятся. Законный брак с их матерью укрепит их положение, сделает его неоспоримым!»

Ага янычар, здоровенный воин, встал, его лицо было искажено гримасой неверия.

«Мой Султан! Простите меня, нижайшего раба, но янычары… народ… они воспримут это как слабость. Как то, что вами управляет женщина! Они будут шептаться, что ваш разум затуманен женскими чарами, а не мудростью Аллаха!»

«Вы сомневаетесь в моей мудрости?» – голос Сулеймана наконец обрел стальные нотки. Он сделал шаг вперед, его взгляд был как кинжал. – «Я – Кануни! Я – тот, кто дарует законы! Я тот, кто вершит судьбы! Традиция – это лишь путь, пройденный моими предками. Но я сам прокладываю свой путь! Разве закон Аллаха запрещает брак? Нет! Значит, это лишь обычай, и я, Султан Сулейман Хан, имею право изменить этот обычай, если это служит благу моей империи и моей династии!»

Ибрагим Паша попытался вновь.

«Но, мой Повелитель, это разрушит основы! Гарем… он будет в хаосе! И Махидевран Султан, мать шехзаде Мустафы… её положение…»

«Достаточно, Ибрагим!» – рявкнул Сулейман, и его голос наполнил весь зал, заставив стены дрожать. – «Я не призывал вас сюда для советов, но для объявления моей воли! Моё решение бесповоротно! Я не раб традиций, я их хозяин! Мой брак с Хюррем Султан не ослабит меня, но укрепит! Он покажет миру, что моя любовь так же сильна, как и моя власть, и что я не боюсь менять то, что должно быть изменено ради будущего!»

Он оглядел каждого из присутствующих, его взгляд был ледяным, не оставляя места для дальнейших возражений.

«Итак. Приготовьте всё необходимое. Никях состоится сегодня вечером. И да поможет нам Аллах в этом!»

С этими словами Сулейман резко развернулся и вышел из зала, оставив за собой вибрирующую тишину. Визири и религиозные лидеры стояли в оцепенении, их лица были смесью поражения, страха и предчувствия надвигающихся потрясений. Никто из них не осмеливался произнести и слова, пока двери за Султаном не закрылись. Они знали, что эта ночь войдет в историю как ночь, когда Султан Сулейман, Законодатель, сломал вековую традицию, чтобы возвысить женщину, которую он любил, над всеми остальными, изменив тем самым лицо Османской империи навсегда.