Султанша. История Хюррем

Глава 79. Казнь шехзаде Мустафы

Сулейман стоит посреди своего огромного, роскошно убранного шатра. Он не двигается, не дышит. Его взгляд пуст, устремлен в одну точку на бархатном полу. Лицо его бледно, словно высечено из камня, но уголки губ едва заметно подрагивают. Его мощное тело, обычно излучающее уверенность и силу, кажется внезапно уменьшившимся, скрюченным под невидимой тяжестью. За несколько мгновений до этого, приглушенные звуки борьбы, а затем внезапная, оглушительная тишина, пронзили шатер. Сулейман слышал это, хотя и не видел. Каждый звук, каждый вздох, каждый обрывок предсмертного крика Мустафы пронзал его, словно тысячи раскаленных кинжалов. Он пытался убедить себя, что это справедливость, что это необходимость ради будущего династии, ради Османской империи. Но голос разума утонул в грохоте собственного сердца. Двери шатра медленно открываются. Входят два немых палача. Они несут что-то завернутое в грубый ковер. Сулейман знает, *что* это. Знает, но отказывается верить. Палачи аккуратно опускают сверток на пол, затем склоняются в почтительном поклоне и бесшумно удаляются, оставляя Сулеймана наедине со своей ужасной ношей. Султан медленно, словно во сне, приближается к свертку. Его руки дрожат, когда он протягивает их, чтобы развернуть ковер. Каждое движение – мука. Когда последний лоскут ткани падает, перед его глазами предстает Мустафа. Его лицо бледно, глаза полуоткрыты, в них застыл вопрос, недоумение, боль. Вокруг шеи виднеется глубокий след от тетивы.

"Мустафа..."

Он падает на колени рядом с телом сына. В его глазах нет слез, но боль, отражающаяся в них, гораздо страшнее любого плача. Он проводит дрожащей рукой по холодному лбу Мустафы. Вспоминаются годы: маленький мальчик, бегущий к нему навстречу, его звонкий смех, первые уроки верховой езды, гордость за его победы в боях, его острый ум, его преданность...

"Мой Мустафа... Мой первенец... Мой лев... Что я сделал?"

Его руки сжимают ткань кафтана Мустафы. Внезапно все его тело начинает дрожать. Он прижимается к холодному телу сына, словно пытаясь вдохнуть в него жизнь.

"Лжецы... Интриганы... Вы отравили мой разум! Вы заставили меня убить собственную кровь! Неужели я, Сулейман, правитель трех континентов, Великий Султан... Неужели я мог быть так ослеплен?!"

Он отшатывается от тела, словно от прокаженного. Поднимает взгляд к потолку шатра, к небу, которое кажется таким далеким и равнодушным.

"Аллах! Аллах! Почему?! Почему ты позволил этому случиться?! Почему ты отнял моего сына?! Или это я... я сам отнял его..."

Он бьет кулаками по полу, потом по своей голове. Корона, которая всегда была символом его безграничной власти, теперь кажется невыносимо тяжелой, жгущей. Она не приносит ему славы, а лишь горе.

"Власть... Цена власти... Какая цена... Он был моей надеждой. Моей опорой. Моим будущим. И я... Я сам сломал его. Своими руками."

Перед его глазами всплывают лица Хюррем, Рустема, Махидевран. Он видит их всех, но понимает, что истинный убийца – он сам. Его страх, его подозрения, его гордыня.

"Я убийца! Убийца собственного сына! Как я буду жить с этим?! Как я буду править, когда сердце мое превратилось в камень, а душа – в пепел?!"

Слезы, наконец, обжигают его щеки, но это не обычные слезы горя. Это слезы отчаяния, раскаяния и опустошения. Он обхватывает голову руками, словно пытаясь заглушить невыносимый вой боли внутри себя.

"Прости меня, Мустафа. Прости меня, мой сын. Я не смог защитить тебя. Я не смог защитить нас. Ты был чист. А я... Я запятнал себя кровью. Твоей кровью."

Он остается лежать на полу рядом с Мустафой, его тело содрогается от беззвучных рыданий. Ветер снаружи шатра воет, словно оплакивая ушедшую душу шехзаде и навсегда утерянный покой Великого Султана. В тот момент, Сулейман понял, что его империя, возможно, и будет стоять, но его сердце – разрушено навсегда. И эта рана никогда не затянется.