Султанша. История Хюррем

Глава 80. Народы плачут

Еще до рассвета площадь начала заполняться. Сначала это были лишь одинокие фигуры, скорбно кутающиеся в свои плащи, обменивающиеся шепотом и недоуменными взглядами. Но с каждым часом толпа росла, как снежный ком, и шепот превратился в ропот, затем в гул, а после – в яростный, оглушительный рев. Это была не просто толпа. Это было живое, дышащее существо, объятое общей болью и праведным гневом. Здесь были торговцы и ремесленники, женщины с красными от слез глазами, старые дервиши, молодая знать, что когда-то восхищалась Мустафой, и, конечно, янычары. Сотни, тысячи янычар, их боевые доспехи не блестели на солнце – его еще не было – но их ярость сверкала ярче любого металла. Они стояли плотными рядами, их лица были суровы, а в глазах горел неприкрытый гнев. Их ятаганы, обычно спрятанные, теперь были видны, а некоторые сжимали их рукояти.

"Он был нашим львом! Наш Султан Мустафа!"

"Убили нашу надежду! Нашу единственную надежду!"

"Кровь невинного пролита! Как мог наш Падишах такое допустить?!"

"Это не справедливость! Это дьявольский заговор!"

Толпа начинает скандировать, сначала несмело, потом все громче: "Мустафа! Мустафа! Мы требуем справедливости!"

Вдруг послышался глухой, ритмичный стук. Это были янычарские барабаны, отбивающие медленный, зловещий марш. За барабанами шли еще сотни, а затем тысячи янычар, их белые килты и высокие шляпы контрастировали с мрачностью утра. Их командиры, аги, шли во главе, их лица были мрачны. Они не просто протестовали – они требовали ответа.

"Мы пришли сюда не как мятежники! Мы пришли как верные рабы Султана, чье сердце обливается кровью за смерть нашего шехзаде! За смерть Мустафы, который был сердцем и душой нашего войска!"

Гул одобрения прокатился по рядам янычар. Из толпы доносится другой, более высокий голос, полный желчи и ненависти: "Знаем мы, кто за этим стоит! Знаем, кто отравил сердце нашего Падишаха! Ведьма! Русская ведьма!"

Как по сигналу, все взгляды и вся ярость толпы обращаются к одним и тем же воротам – к дворцу, где жила Хюррем Султан.

Голоса множатся, становятся более конкретными, обвиняющими: "Это ее черное колдовство! Она околдовала нашего Султана! Чтобы ее сыновья взошли на трон!"

"Смерть предателям! Смерть той, что украла нашего шехзаде!"

"Она не остановится, пока не уничтожит всю нашу династию! Она – чума! Она – проклятие!"

"Хюррем! Хюррем! Выходи! Покажись, ведьма!"

Толпа начинает напирать на массивные ворота дворца. Стража, вооруженная алебардами, стоит плотной стеной, их лица выражают тревогу. Они видят в глазах янычар не просто гнев, а решимость, которую трудно остановить.

"Она хотела крови, так пусть получит! Пусть увидит, что такое гнев народа! Гнев тех, кого она обманула, кого она лишила надежды!"

"Пусть она выйдет и посмотрит в глаза тех, чьих детей она оставила сиротами! Пусть она ответит за эту кровь!"

Среди толпы начинают летать камни и комья грязи, ударяясь о дворцовые стены. Один из камней попадает в одного из дворцовых стражников, и тот падает, корчась от боли. Это еще больше разжигает ярость толпы.

"Ее имя будет проклято до скончания веков! Проклятие на нее! Проклятие на ее детей!"

"Мы не уйдем! Мы будем стоять здесь, пока справедливость не восторжествует! Пусть Султан услышит нас! Пусть он увидит, кто истинный враг Османской империи! Имя ей – Хюррем! И имя ее пособнику – Рустем-паша! Кровь нашего шехзаде на их руках!"

Тысячи голосов подхватывают его слова, образуя громоподобный рев, который, казалось, сотрясал самые основания дворца: "Смерть Хюррем! Смерть Рустему! Справедливость для Мустафы!"

Этот гнев, эта ярость, эта коллективная боль была страшнее любого оружия. Она висела в воздухе, густая и удушающая, проникая сквозь стены дворца, достигая самых потайных покоев.

Сулейман сидел на своем диване, в его глазах все еще застыло оцепенение и боль от произошедшего. Он не спал всю ночь. Но даже сквозь толстые стены дворца, сквозь свои собственные мучения, он слышал. Сначала это был лишь невнятный гул, но теперь он превратился в отчетливый, несмолкаемый рев.

"Что это...?"

К его покоям поспешно вошел Дамат Рустем-паша, его лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели от страха. Он поклонился, но его обычная уверенность исчезла.

"Повелитель... Янычары... Народ... Они собрались перед воротами. Их тысячи. Они... они в гневе."

Сулейман медленно поднял голову. Он слышал отдельные слова, проникающие сквозь камень:

"Мустафа!", "Справедливость!", и самое страшное для него – "Хюррем!".

"Я слышу. Имя моего сына. И имя... моей Султанши. Меня обвиняют. Мою Хюррем обвиняют. Не тебя, Рустем. Не тебя. А ее."

Рустем нервно сглотнул, не смея поднять глаз.

"Они правы! Они все правы! Они видят то, что я не хотел видеть! Они знают, кто истинный виновник! Не Хюррем! Не ты! Это я! Это моя слабость, моя слепота, мои подозрения! Мой собственный страх! Это я убил своего сына! Я!"

Он резко встает, его глаза мечутся по комнате, словно ища выход из этой муки. Грохот снаружи усиливается.

"Пусть кричат! Пусть обвиняют! Пусть их ненависть наполнит дворец! Она – ничто по сравнению с тем, что творится в моей душе! Пусть их проклятия обрушатся на меня! Я заслужил их! Заслужил!"

Он сжимает кулаки, в его глазах вспыхивает безумие, смешанное с агонией. Звуки толпы становятся все отчетливее, слова "Ведьма!" и "Смерть Хюррем!" проникают в самые глубины его сознания, как ледяные кинжалы. Он знает, что этот гнев народа не утихнет быстро. Он знает, что Мустафа, даже мертвый, будет живее, чем он сам, в сердцах людей. И это понимание, наряду с его собственной виной, было невыносимым бременем.