Султанша. История Хюррем

Глава 86. Мудрый советник

Хюррем стояла у большого окна своих покоев, наблюдая за медленно падающим снегом. Снаружи мир казался спокойным и безмятежным, но внутри дворца царило ледяное безмолвие, пропитанное невысказанными упреками. Сулейман все больше погружался в себя, его взгляд был постоянно отрешен, его некогда сильный голос звучал устало и бесцветно. Он перестал участвовать в делах Дивана так же активно, как раньше, его решения казались продиктованными тяжестью, а не ясностью ума. Хюррем понимала: если он рухнет, рухнет и она, и вся их империя, построенная на ее жертвах. Ей нужно было вернуть ему смысл, вернуть его в мир живых, а вместе с тем – и их прежнюю близость. Но прямые попытки прорваться сквозь его броню из боли были тщетны. Ей нужен был новый подход. Она повернулась к Нигяр Калфе, которая тихо сидела в углу, ожидая приказаний.

"Нигяр, позови Рустема-пашу. Немедленно."

Нигяр поклонилась и вышла. Через несколько минут Рустем вошел, его лицо было озабочено. Он знал, что тревога Султанши означает проблемы.

"Султанша, вы звали?"

"Рустем, посмотри на эти карты. Наш Падишах... его сердце и разум заняты скорбью. Он отдалился от мира, от людей, от самого себя. Но империя не может ждать. Она должна быть сильной, особенно сейчас, когда внутри нас такой раздор."

"Я понимаю, Султанша. Но Повелитель..."

"Повелитель силен. Он просто нуждается в напоминании о своей силе. Мы должны показать ему, что его величие не померкло. И мы начнем с внешней политики."

Рустем нахмурился, не понимая.

"Но все важные переговоры и договора заключаются на Диване, Султанша. Я не понимаю, как..."

"Мужчины ведут войны и заключают договоры о мире. Но женщины... женщины плетут нити, которые связывают государства. Я хочу написать королевам и влиятельным дамам европейских дворов. Королеве Польши, Королеве Франции."

Рустем опешил. Его глаза расширились.

"Султанша! Это... это неслыханно! Женщина из гарема, Султанша, напрямую обращается к иностранным монархам?! Диван никогда не одобрит! И сам Повелитель..."

"Диван будет знать то, что ему позволено знать. А Повелитель... Повелитель устал от крови и мечей, Рустем. Ему нужен мир. Ему нужна стабильность. И ему нужен человек, который сможет дать ему это, не задавая лишних вопросов. Я не буду писать о войнах. Я буду писать о торговле, о культурном обмене, о благотворительности, о благополучии наших народов. От лица его верной жены, которая желает только процветания его державе."

Она подошла к нему, ее голос стал мягче, но от этого не менее убедительным.

"Королевы, Рустем, тоже матери. У них тоже есть сыновья, которые могут погибнуть на войне. У них есть свои интересы, отличные от интересов их королей. Я найду с ними общий язык. Мы покажем миру, что Османская империя – это не только меч, но и мудрость. Это не только завоеватель, но и просветитель. И это покажет всему миру, что даже в трудные времена, наш Падишах по-прежнему мудр и способен управлять миром."

Рустем колебался, но в ее глазах он видел ту же неукротимую силу, что привела ее к вершине.

"Но как вы убедите Повелителя?"

"Я не буду "убеждать". Я буду действовать. И он увидит результаты. Он увидит, как его величие распространяется по миру, даже без грохота пушек. Это вернет ему веру в себя, Рустем. И, возможно, вернет его ко мне."

Вечер. Хюррем сидела рядом с Сулейманом, когда он, как обычно, молча рассматривал карты. Он был поглощен своими мыслями, своей болью. Хюррем же, после долгих бесед с Рустемом и начала переписки, чувствовала прилив новой энергии.

"Мой Султан, сегодня мне пришел ответ из Польши. От самой Королевы Боны."

Сулейман слегка вздрогнул, его взгляд медленно переместился с карты на нее. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.

"От Королевы Боны? Почему она пишет тебе?"

"Мы обмениваемся любезностями, мой Падишах. И говорим о том, что важно для наших народов. О торговле зерном, о безопасных путях для купцов... Она выражает глубокое уважение к твоей мудрости и к силе твоей империи. Она видит в тебе не просто завоевателя, но и великого правителя, способного принести мир и процветание."

Она осторожно достала из-под подушки пергамент, запечатанный иностранной печатью.

"Она пишет, что твое величие, твое имя, достигло самых дальних уголков Европы, и твоя слава растет с каждым днем, благодаря твоим мудрым решениям, которые направлены не только на силу, но и на мир."

Сулейман взял пергамент. Он не прочел его, но держал в руках, чувствуя вес чужого признания. В его глазах мелькнула гордость, едва заметная, но она была там. Хюррем заметила это.

"Они говорят о моей мудрости?"

"Они видят в тебе великого Падишаха, который думает не только о победах, но и о благосостоянии своих подданных и о добрых отношениях с соседями. Твоя слава простирается, мой Султан, и это делает нас сильнее, чем любое войско."

Она осторожно положила свою руку на его руку, сжимающую пергамент. Он не отдернул ее.

"Значит... значит, я не совсем потерян для мира."

"Никогда, мой Султан. Ты – душа этой империи. И твое имя будет жить в веках, не только как завоевателя, но и как мудрого правителя, чье слово ценилось даже за морями. Ты нужен этому миру, мой Падишах. И ты нужен мне."

Он медленно повернул голову, и их взгляды встретились. В его глазах не было прежнего обвинения, лишь глубокая, измученная печаль. Но в них также промелькнул отблеск прежней связи, прежнего доверия. Это был маленький, но важный шаг. Хюррем знала, что путь к его сердцу, к их прежней близости, будет долгим и трудным. Но она была готова сражаться. Через внешнюю политику, через умные слова и тонкие намеки, она шаг за шагом возвращала своего Сулеймана к жизни, и, тем самым, возвращала себе свое место рядом с ним, доказывая, что ее влияние простирается далеко за стены гарема, касаясь самой сути правления и судьбы империи.