Сумрак в паутине

Глава 4: Тик-так

 Повседневность не оборачивается колесом неудач. И не колесом – спиралью, каждый виток которой делает всё лишь хуже. Нет, только не таким образом. Не в таком мире. Не-е-ет, в это я верить отказывалась. Воображала, как заканчивается проклятый день, а его сменяет новый: скудный, обычный, безопасный.

 Проблема заключалась в том, что завтра лучше не станет. Я не окажусь дома, не найду еду, деньги да тёплую постель. Кошмар не развеется, ведь никогда и не образовывался. Всё реально – потому неизбежно. Сознание ладно сколько угодно цепляться за свои же облачные замки, но где я? В странном месте, которое кипит от неприятностей. Всего-то пленница обстоятельств и двух беглянок. Не мертва потому, что покамест нужна. И не более.

 Я сопротивлялась. Упиралась ногами в скользкую брусчатку, брыкалась и старательно вырывалась, однако тщетно. Хватка у Моники оказалась нелюдская. Любое моё усилие ей виднелось лишь назойливым копошением на краю зрения. А когда и это надоедало, она убавляла весь энтузиазм блеском лезвия. Сжимала руку, отчего конечность, будто бы зажатая в металлических тисках, скрипела. Морщась, я покорялась.

 Передвигаться доводилось быстро, почти бегом, потому на продолжительную борьбу и нарекания попросту не хватало сил. Идти – единственный выход: обещающий беды, но оттягивающий скоропостижную смерть. Я и шла. Превозмогала острую резь в ногах и постоянно заходилась кашлем от неприятного жжения в горле. Мягко холоднеющий с ночью воздух прокатывался там сгустком стекла, который не получалось вытолкнуть прочь. Мне не позволяли ни передохнуть, ни отдышаться – у беглянок не находилось на то времени.

 Вскоре я взвыла:

— Больше не могу!

— Можешь, — огрызнулась Моника. Она почти механически оправила капюшон, что извечно стремился сползти с головы, и оглянулась. Когда я смотрела назад последний раз, никого там не было. Во всей округе словно бы не осталось ни одной живой души, а мы продолжали бежать, будто опалённые.

 Улочки сменялись настолько быстро, что дорога в итоге перестала запоминаться: весь пройденный путь отпечатался в памяти спутанным клубком нитей. Да они выглядели совершенно одинаково: узкие, прячущиеся за громоздкими домами, точно серые змеи. Больших переулков, сплошь залитых желтизной фонарей, мы избегали, выписывая по мелким ответвлениям странные траектории. Тот ещё беспорядок. Я не осознавала, что собирались делать похитительницы, куда меня тянули и зачем. Спросить не решалась: да и толку-то. Хотя…

 Погодите-ка…

— Ты понимаешь меня? — запоздало сообразила я.

— Ни единого слова, — преувеличенно бодро отозвалась Моника.

 Я даже закашлялась от такой очевидной лжи. Однако проклюнувшаяся надежда смела начисто прочие эмоции: неужели кто-то способен ответить на бесчисленные загадки? Если не она, то другие. Разбитость моего языка подчинялась некой закономерности, а раз её разгадали однажды, то сумеют и снова. Но пока… придётся нарываться.

 Впрочем, вопрос не успел ни оформиться, ни сорваться с языка: внезапно заговорила вторая беглянка:

— Они близко!

 Её образ почему-то постоянно ускользал мимо внимания. Только находя возможность оглянуться, когда Моника кратковременно сосредотачивалась на чём-то стороннем, я обнаруживала, что неизвестная вовсе не там, где ожидалось ранее. Вычислить её было несложно по стуку каблуков, учащённому дыханию и шорохам. Если фигура в плаще двигалась бесшумно, аки призрак, то её спутница уже больше походила на человека. И каждый раз, когда она оказывалась рядом, нюх улавливал запах хвои: тонкий, не сразу различимый.

— Ещё немного времени! — прошипела Моника, резко замерев. Капюшон мотнулся из стороны в сторону, словно она искала что-то невидящим взором. Если припомнить, и прежние попытки осмотреться у неё выглядели чудаковато.

— Мы не можем больше бежать, — хмуро откликнулась другая. Её слова прочертились отзвуком вытягиваемого из ножен лезвия. Что-то во мне ёкнуло. — Они здесь.

 И действительно: в вышине блеснуло знакомой желтизной. Стремительно густеющие сумерки позволили зрению выхватить расплывчатые силуэты на крышах. Высеченные светом заката крылья выглядели не серыми, а почти чёрными. Пугающими.

 Резким рывком Моника прижала меня к стене ближайшего здания. Лопатки ощутили холод и жёсткость камня, шея – прикосновение ножа. На секунду мир поплыл: либо от неожиданности, либо от ужаса, либо от лёгкого удара головой.

— Мы договорились! — воскликнула тем временем вторая. Она осторожно выступила вперёд, подведя взор к сломанным парапетам построек. Русые волосы заструились над меховой опушкой, тело напряглось – это всё, что мне удалось в ней разглядеть: кроме, конечно, меча. Тот бледно золотился, опечатывая последние ошмётки солнца.

— Никто не отпустит вас столь просто.

 Застывшие смурными горгульями фигуры вдруг стремительно сорвались с мест. Вниз, прямо вниз, через расстояние нескольких этажей. Спустя краткое мгновение улочкой разнёсся громкий хлопок крыльев, а следом и звон стекла: какая-то бутылка разбилась о брусчатку, и высвободившаяся из неё жидкость полоснула округу ярким заревом. По камням растеклось золотое свечение. Беглянки дёрнулись от него, будто от кислоты; в руках Моники опасно дрогнул нож. Когда унялась резь в глазах, сквозь пульсирующие пятна перед зеницами проступили более отчётливые образы. Глядя на них, я не знала, надеяться на спасение или страшиться, подобно похитительницам.