Суженая для лешего. Укрощение строптивого

Глава 2. Странная помолвка

Лес вокруг нас жил.

Стоило дикарю ступить в сугроб, как ветки орешника сами собой раздвигались, пропуская его, а меня так и норовили хлестнуть по лицу.

— Куда ты меня тащишь?! — я колотила кулаками по его спине, пыталась ухватиться за проплывающие мимо стволы, но пальцы лишь скользили по коре. — Пусти, кому говорю! Мне надо брата спасать!

Но похититель молчал. Он шагал широко, не оглядываясь, только крепче прижимал меня к плечу широкой рукой.

Мы шли недолго, но я успела промёрзнуть до костей и охрипнуть от крика. Вдруг деревья расступились. Я ожидала увидеть избушку на курьих ножках или мрачную пещеру, но перед нами возвышался дуб. Не просто дерево — настоящая гора древесины, крона которой терялась где-то в снежной мути ночного неба. Корни его, толщиной с добрый дом, выпирали из-под земли, образуя причудливые арки.

Леший — или кто он там был — рывком сбросил меня с плеча и поставил на ноги у расщелины между корнями.

— Входи, — прорычал он.

— И не подумаю! — огрызнулась я, пошатнувшись на затёкших ногах.

Он молча подтолкнул меня в спину. Пришлось нырнуть в темноту, чтобы не упасть носом в снег.

Внутри оказалось неожиданно просторно и тепло. Пахло сушёными грибами, прелой листвой и почему-то липовым мёдом. Стены заменяла живая древесина, а вместо пола лежала утоптанная земля, усыпанная хвоей. Посреди этого логова в углублении тлели угли, не давая дыма, но разливая вокруг мягкий, красноватый свет.

— Явился, окаянный, — проскрипел голос, от которого с потолка посыпалась труха.

Я вздрогнула и попятилась, едва не наступив на ногу своему похитителю. Из полумрака, прямо из переплетения корней, отделилась фигура.

Если мой конвоир был похож на человека, хоть и одичавшего, то этот старик напоминал оживший пень. Борода у него была зеленовато-серой, словно мох, нос — сучковатым, а на голове вместо шапки гнездилась какая-то ветошь. Он сел на выступ стены, и, казалось, мгновенно в него врос.

— Где тебя черти носят? — Старик грозно сдвинул брови, похожие на кусты можжевельника. — Я уж думал, волки тебя задрали. Или лесорубы.

Дикарь, ещё минуту назад такой грозный, вдруг ссутулился и шагнул вперёд, заслоняя меня плечом.

— Дела были, батя.

— Дела у него! — Старик крякнул. — А тут Кикимора опять прибегала. Визжала так, что у меня все белки разбежались. Говорит, ты от неё бегаешь, нос воротишь. Грозилась болото разлить до самого березняка, коли свадьбу не сыграем к весне.

Я переводила взгляд с одного чудища на другое. Свадьба? Кикимора? Куда я попала? Надо было бежать, пока они ругаются, но ноги от страха приросли к полу.

— Не будет свадьбы, — буркнул леший.

— Это как же не будет? — Старик начал подниматься, и теперь я увидела, какой он огромный. — Слово дано! Род болотный с лесным породниться должен! Или ты хочешь, чтобы она нам все тропы тиной затянула?

— Не будет, потому как занято моё сердце, — громко, с каким-то отчаянным вызовом выпалил леший. — Вот. Невесту притащил.

Он шагнул в сторону и дёрнул меня за рукав, выставляя на обозрение, как мешок с репой.

Я поперхнулась воздухом.

— Чего? — только и смогла выдавить я.

Старик замер. Его маленькие, тёмные глазки-бусинки уставились на меня. Он подошёл ближе — тяжело, переваливаясь, скрипя суставами. Протянул руку, похожую на корягу, и бесцеремонно повернул мою голову к свету, рассматривая лицо.

— Человеческая, что ли? — недоверчиво протянул он. — Тощая больно. И глаза перепуганные.

— Зато смирная, — соврал «жених», не моргнув глазом. — И хозяйственная.

— Смирная? — Я, наконец, обрела дар речи и вырвалась из хватки старика. — Да вы что, белены объелись? Какая я тебе невеста?! Я тебя первый раз вижу, чучело ты огородное!

Старик вдруг расплылся в улыбке — жутковатой, щербатой, но искренней.

— Ишь ты! Голосистая. Не то что та, болотная, — всё пищит да жалуется. — Он довольно хлопнул себя по колену. — Ну, Елисейка, удивил. Коли так — пусть живёт. Всё лучше, чем с жабами родниться. Человеческая кровь — она горячая, живая.

Елисейка? Его зовут Елисей? Имя было слишком человеческим, слишком мягким для этого угрюмого детины.

Я открыла рот, чтобы высказать всё, что думаю об их семействе, о свадьбах и о том, куда им стоит пойти вместе с их Кикиморой, но тут стены дрогнули. По корням прошёл низкий гул, словно земля тяжело вздохнула.

Старик встрепенулся, приложил большое ветвистое ухо к стене.

— Опять медведь-шатун на дальней границе буянит, — он недовольно цокнул языком. — Спасу нет. Ладно, молодые. Обживайтесь. А я пойду, порядок наведу. Вернусь — проверю, как наша невеста печь топить умеет.

И он исчез. Просто шагнул в стену, и кора сомкнулась за его спиной, будто его и не было.

Мы остались одни.

Я медленно повернулась к Елисею. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня исподлобья.

— Ну, — тихо начала я, чувствуя, как злость вытесняет страх. — Сейчас ты меня отпустишь. И покажешь дорогу назад. Или я твоему батюшке расскажу, какая я «смирная». Я тебе тут такой бунт устрою — Кикимора ангелом покажется.

— Не расскажешь, — спокойно ответил он.

— Это почему же?

— Потому что тогда я тебя ни к какой Яге не поведу.

Я замерла. Иванушка. Гуси-лебеди.

Елисей подошёл ближе. Теперь без елового тулупа, в одной рубахе, подпоясанной верёвкой, он казался ещё шире в плечах.

— Слушай меня, Алёна, — сказал он жёстко. — Мне эта женитьба нужна не больше твоего. Батя наседает, с болотом нас свести хочет. Если узнает, что ты не невеста, а так, мимо проходила — вышвырнет тебя в снег, а меня к Кикиморе под венец погонит.

Он сел на чурбак, заменявший лавку, и начал стягивать промокшие лапти.

— Предложение у меня такое. Ты до конца зимы изображаешь мою суженую. Ведёшь хозяйство, батю ублажаешь пирогами, не ноешь. А я тебя за это к Яге проведу.

— До конца зимы? — ужаснулась я. — У меня брата съедят за это время!