Суженая для лешего. Укрощение строптивого

Глава 4. Леший сопротивляется

Первая брачная ночь в дупле векового дуба представлялась мне как-то иначе. Ну, хотя бы с лавкой, застеленной чем-то помягче еловых веток. И желательно без присутствия нечёсаного лешего, который, судя по запаху, в последний раз видел воду ещё при царе Горохе.
— Значит так, суженый, — я решительно упёрла руки в бока. — Если ты собираешься спать здесь, то делать ты это будешь исключительно в чистом виде. И на ложе, а не на голом полу, как пёс бездомный.
Елисей, растянувшийся прямо на утоптанной земле и с аппетитом обгладывавший какую-то подозрительную кость, замер. На его заросшем лице отразилось такое искреннее недоумение, будто я предложила ему сжевать собственные лапти.
— Чего? — пророкотал он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Я чист. Утром в снегу валялся. А пол — он земля, земля чистая. Вон ложе еловое — туда и ступай. А меня не трогай.
— Валяться в снегу и мыться — разница велика. От тебя разит старой берлогой, мокрым псом и тоской болотной.
— Тогда на ложе том мы оба спать будем, как мужу с женой положено, — он ухмыльнулся. — Не на разных же углах ночевать.
— Ещё чего! — Я аж поперхнулась. — Ты мне не муж. Сперва к ключу. Потом поговорим о том, где ты спать будешь.
— Не пойду, — он упрямо вздёрнул подбородок. — Вода ледяная. Я дуб сторожу, а не моржом работаю. И не грязь это — лесная броня. Леший я или кто? Не хочу мыться. Да и зачем? Через два дня опять тем же духом пропахну.
— Через два дня помоешься снова. А сейчас — ступай к ключу.
Я шагнула к нему, и Елисей невольно подался назад.
— Не подходи…
— Либо ты идёшь к ключу своими ногами, — я понизила голос до шёпота, — либо я тебя туда волоку за бороду. И тогда, клянусь, вымою с песком. Вместе с этой твоей лесной бронёй.
Он засопел, заворочался, глянул на своё обжитое место на полу — потом на меня. В моих глазах, видать, прочёл что-то такое, отчего спорить расхотелось.
Я сунула ему в руки обмылок — всегда с собой носила — и выставила за порог. Елисей что-то рычал себе под нос про «деревенских привередниц» и «дурные бабьи выдумки», но под моим тяжёлым взглядом всё же поплёлся к ельнику, унося с собой и недогрызенную кость, и ворчание.
Я огляделась. Значит, здесь мне теперь жить.
Дупло было просторным — в человеческой избе и то теснее бывает. Но на этом достоинства заканчивались. По углам громоздились какие-то коряги, связки сухих кореньев, пучки трав — то ли лечебных, то ли просто забытых. У стены темнела куча тряпья, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся старыми мешками. Пахло прелой листвой, зверем и чем-то кислым.
Еловое ложе, на которое меня так любезно отправляли спать, представляло собой охапку лапника, кое-как наваленную у дальней стены и прикрытую медвежьей шкурой, засаленной до хруста. Рядом — ещё одна куча веток поменьше.
Нет уж.
Я засучила рукава.
Сперва — мусор. Обглоданные кости полетели за порог, следом — какие-то ореховые скорлупки, огрызки, клочья непонятной шерсти. Потом взялась за спальные места. Шкуру вытащила наружу, выбила об дуб так, что с ветвей посыпался снег. Старый лапник выгребла и раскидала — от него несло затхлостью. Нарезала свежих еловых веток, благо ельник рядом, и выстелила два ложа, щедро и густо. Шкуру — мехом вверх — для меня. Хозяин обойдётся. Из мягкого сухого мха, что нашёлся в одном из мешков, соорудила подобие подушки.
Теперь — главное.
Лежанку Елисея я устроила у противоположной стены. Между нами теперь было достаточно расстояния, очаг посередине и моё решительное намерение это расстояние сохранить. Вместо подушки пристроила туго свёрнутый мешок. Сойдёт.
Напоследок смахнула паутину с потолка, разворошила золу в очаге и подбросила сухих щепок. Огонь занялся быстро, и дупло сразу стало будто меньше и уютнее. Плясали тени по деревянным стенам, тянуло дымком, потрескивали угольки.
Я села на своё ложе — пружинило мягко, пахло хвоей — и только тут позволила себе выдохнуть.
Ладно. Жить можно.
Когда дверь скрипнула, я невольно выпрямилась. Нет, Елисей не превратился в прекрасного принца в расшитом кафтане. Но теперь от него пахло морозом, хвоей и — совсем чуть-чуть — моим мылом. Мокрые волосы облепили плечи, с бороды капало. Он остановился на пороге, поёжился и окинул дупло недоверчивым взглядом — видно, заметил перемены.
— Довольна, язва? — тихо проговорил он, стряхивая воду с рук. — Чуть хвост не отморозил.
— Нет у тебя хвоста. Зато теперь на человека похож, — я кивнула на его лежанку у дальней стены. — Ложись. Там свежий лапник.
Елисей хмыкнул, но спорить не стал. Прошлёпал к своему месту, повозился, устраиваясь, и затих. Я легла тоже, натянув край шкуры до подбородка. Между нами потрескивал догорающий очаг, и это почему-то успокаивало.
Тишина.
Сказать, что я была смущена — ничего не сказать.
Я лежала, глядя в тёмный потолок, и думала, что никогда прежде не ночевала в одной комнате с парнем. Пусть даже с лешим. Пусть даже на разных концах этой комнаты.
— Елисей? — тихо позвала я.
— М? — донеслось из темноты.
— Спасибо, что не съел меня сегодня.
Пауза. Потом — хриплый смешок.
— Завтра съем. Спи уже, хозяйка.
Я закрыла глаза. Завтра нужно будет разведать, где тут вода для готовки. И уговорить его сварить нормальный суп вместо этих обглоданных костей. Хотя судя по сегодняшнему, уговаривать придётся долго.
Ничего. Я упрямая.
Не послушает — налысо подстригу.