Суженая для лешего. Укрощение строптивого

Глава 5. Леший учится

Утро в заповедном лесу наступило внезапно — вместе с бесцеремонным солнечным лучом, который пробился сквозь заиндевевшее оконце и ткнул меня прямо в глаз. Я потянулась, едва не скатившись со своего импровизированного ложа, и тут же наткнулась взглядом на Елисея.

Мой суженый-ряженый времени зря не терял. Он сидел на корточках в углу и с сосредоточенным видом пытался разгрызть здоровенную сосновую шишку. Судя по выражению его лица, шишка активно сопротивлялась.

— Доброе утро, лесное чудо, — я села, приглаживая растрепавшиеся волосы. — Ты это серьёзно? На завтрак у нас сегодня подножный корм?

Елисей вздрогнул, едва не проглотив чешуйку, и хмуро посмотрел на меня.

— Лес даёт то, что даёт, — буркнул он. — Вкусно. Полезно. Для зубов хорошо.

— Для зубов, может, и хорошо, а для желудка — сомнительно, — я решительно поднялась. — Так, подожди здесь. Мне нужно умыться и найти что-нибудь поесть. В этом дубе ведь должна быть кухня?

Елисей неопределённо махнул рукой куда-то вдаль.

Я привела себя в порядок — вода нашлась в выдолбленном из древесного нароста рукомойнике — и двинулась на поиски. Лестницы, переходы, бесконечные коридоры в толще древесины… Кухню я учуяла раньше, чем увидела: из-за округлой двери тянуло дымком и чем-то хлебным.

Внутри оказалось просторное дупло с очагом, полками, уставленными горшками, и связками сушёных трав под потолком. За широким столом суетилась пожилая белка в переднике — впрочем, нет, скорее это была невысокая сухонькая женщина с такими быстрыми движениями, что поневоле вспоминались именно белки.

— Мне нужен завтрак, — заявила я с порога. — На двоих. Пироги, если есть. Что-нибудь посущественнее. И мёд.

Женщина окинула меня взглядом, в котором смешались удивление и любопытство, — но спорить не стала. Через несколько минут я уже поднималась обратно, прижимая к себе деревянный поднос с ещё тёплыми пирогами, куском копчёного сала и горшочком мёда.

Ну вот, едят ведь нормальную еду. И в кого Елисей такой уродился?

— Садись за стол. Ну, то есть на этот пень, — я водрузила поднос перед Елисеем. — Будем завтракать как люди, а не как белки-переростки.

Елисей смотрел на еду с опаской, будто она могла на него наброситься. Когда я вручила ему деревянную ложку, чтобы он зачерпнул мёда, начался настоящий цирк.

Его огромные пальцы сжимали тонкую ручку так, будто это было метательное копьё. Раздался сухой хруст — и верхняя часть ложки сиротливо повисла на щепке.

— Опять сломалась, — сказал он с таким видом, будто ложки в этом доме сами собой ломались — одна за другой, словно по уговору.

— Ты бы ещё её зубами попробовал, — вздохнула я. — Смотри на меня и повторяй. Нежно, Елисей. Ложка — это не враг, её не нужно душить.

Под моим неотступным надзором он всё-таки донёс мёд до рта, не разворотив при том жилища. Смотреть, как этот дремучий великан старается, было даже умильно — пока я не решила, что время браться за следующий урок в деле его очеловечивания.

— Ну, с пропитанием управились. Теперь займёмся твоим… наружным видом.

Елисей помрачнел.

— Не надо, — буркнул он и отодвинулся, будто я замахнулась на него не гребнем, а мечом.

— Надо, — отрезала я. — Ты сам привёл меня сюда, и я обязательно сделаю из тебя человека. А не желаешь — так я уйду. И без тебя до Яги доберусь. Мне в лесу не впервой. А ты женись на Кикиморе.

Я даже встала — для убедительности. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах мелькнуло что-то, подозрительно похожее на испуг.

— Сядь, — глухо попросил он. — Никуда не надо. Делай… что там надобно.

— Вот так бы сразу, — я села обратно и с видом полководца, выигравшего битву, оглядела поле предстоящих работ.

— Опять калечить вздумала, — проворчал он. — Мало тебе было ледяной воды вчера?

Я не выдержала. Смех просто брызнул из меня, заполняя всю тесную комнату. Я хохотала до слёз, представляя, как грозный хозяин леса, которого боятся дикие звери, не совладал с ледяной водой.

— Елисей, я просто подровняю тебе шевелюру и бороду, чтобы ты не был похож на стог сена после наводнения!

Но договорить я не успела — он уже вскарабкался на верхний ярус, забившись в какой-то закуток среди ветвей, точно медведь, загнанный на дерево собаками. Дуб-то был изнутри весь в переходах и полках, и Елисей, при всей своей громадности, умудрился втиснуться наверх так, что торчали только босые ступни.

— Вот ведь дитя лесное, — я упёрла руки в бока и задрала голову. — Слезай, не то хуже будет.

Ступни не шевельнулись.

— Елисей. Или ты слезаешь, или я ухожу. Прямо сейчас.

Тишина. Потом наверху раздалось сопение, кряхтение и треск — дуб содрогнулся, — и он нехотя сполз обратно, угрюмый, как грозовая туча.

— Ладно уж, — процедил он, исподлобья глядя на меня. — Только быстро.

На кухне, среди прочей утвари, я приметила острые портновские ножницы — откуда они взялись в дупле у лесного затворника, оставалось только гадать. Впрочем, кухарка, когда я спросила, лишь пожала плечами: «Со старых времён лежат. Бери, коли сгодятся».

Сгодились.

Елисей сидел на пне, зажмурившись, точно ждал казни. Я осторожно взяла первую прядь — жёсткую, спутанную — и принялась за дело. Он вздрагивал от каждого щелчка, но терпел.

Когда я, наконец, отступила на шаг, чтобы оглядеть работу, то замерла.

Раньше, за грязью и космами, я толком не видела его лица. А сейчас оно открылось — скуластое, резкое, с упрямым подбородком и неожиданно красивым ртом. Но главное — глаза. Яркие, чистые, цвета первых весенних фиалок, что пробиваются сквозь остатки снега.

— У тебя глаза… — начала я и осеклась.

Елисей замер, глядя на меня снизу вверх. Весь его боевой задор куда-то делся. Мы просто смотрели друг на друга, и мне вдруг стало не до смеха. В воздухе повисло что-то странное — отчего захотелось смущённо отвернуться, или, наоборот, шагнуть ближе.

Но тут снаружи, прямо под стенами дуба, раздался протяжный, леденящий душу вой. Один голос, второй — а затем целый хор. Это не было похоже на обычную волчью перекличку. В этом звуке слышалась злоба и какой-то неживой, нутряной холод.