Суженая для лешего. Укрощение строптивого

Глава 6. Волчий круг

— Погаси-ка свет, — бросил он коротко.

Я не стала спорить. Схватила плошку с лучиной и ткнула её в ведро с песком. Темнота навалилась разом — густая, плотная, словно кто-то накинул на дерево одеяло. Пахло дымком и тревогой. Единственным светом осталось тусклое, синеватое пятно от крошечного оконца под потолком — луна пробивалась сквозь мутное стекло, но толку от неё было чуть.

— Что это? — шепнула я.

— Стая, — Елисей подошёл к двери, прижался ухом к дереву. Постоял так — спокойно, как слушают дождь. — Чуют, что отца нет. Решили проверить, кто в доме остался.

Снаружи снова раздался вой — протяжный, низкий, от которого заныли зубы. Я невольно отступила вглубь комнаты. Елисей даже не дрогнул. Отлепился от двери, прошёл к стене и развалился на пне.

— А отец… он скоро вернётся?

— Не сегодня. — Елисей повернулся ко мне. — Ты боишься?

— А как тут не испугаться-то?

Леший пожал плечами, словно речь шла о пустяке.

— Если боишься, я их прогоню.

Голос ровный, будто предлагал подбросить дров в печь. Ни тени тревоги. Ни тени сомнения. Стая за стеной для него была не опаснее стайки воробьёв.

А у меня холод пополз по спине под рубаху. Одни. Посреди Заповедного леса, в деревянной скорлупке.

Когти заскребли по стене — совсем рядом, у самого угла. Я вздрогнула, прижала ладонь к груди. А Елисей шагнул к окну и глянул в щель между ставнями — без спешки, с ленивым прищуром, как смотрят на надоедливых дворовых собак.

— Четверо, — сказал он тихо. — Молодые. Глупые.

— Прогони, — попросила я, и голос предательски дрогнул. — Пожалуйста.

Елисей обернулся. В синеватом лунном свете блеснули глаза.

— Ладно. Раз ты просишь. Но тогда — условие.

Я замерла.

— Какое ещё условие?..

— Кафтан мой оставишь в покое, — он кивнул на еловый кафтан, брошенный на лавку. Тот, что пропах хвоей и лесной прелью, с жёсткими иглами, вплетёнными прямо в ткань. Я едва уговорила его снять эту дикость, пока стригла ему бороду. — Не выбросишь. Не спрячешь. Не сожжёшь.

Снаружи снова взвыл зверь — длинно, тоскливо. Второй подхватил, третий. Стены задрожали мелкой дрожью.

Я сглотнула.

— Ладно. Носи. Только почистить дай — он же весь в смоле и трухе. Хотя бы выбью да проветрю. Иначе от тебя пахнет как от поленницы.

Елисей хмыкнул. Видно, такого уговора не ждал — думал, стану спорить. А я, если честно, испугалась не на шутку.

— Идёт, — сказал он коротко и двинулся к двери. — Стой здесь. Носа не высовывай.

Снял засов одной рукой. Толкнул тяжёлую створку в темноту — спокойно, как выходят поутру за водой. С порога пахнуло холодом, мокрой шерстью и чем-то кислым, звериным.

Вой оборвался разом — точно отрезало.

И по тому, как он шагнул за порог — не оглянувшись, даже не помедлив, — я поняла: боялась здесь только я.

Дверь осталась приоткрытой. Тянуло стужей. Я знала, что он велел стоять на месте. Знала — и всё равно на цыпочках подобралась к щели между корнями.

Сперва — только синий снег и чёрные стволы деревьев. А потом тьма шевельнулась.

Их было не четверо. Жёлтые огни вспыхивали и гасли в подлеске — пара здесь, пара там, ещё и ещё. Тени скользили по сугробам бесшумно, как дым. Волки брали дуб в кольцо, смыкали осаду, и кольцо это было куда шире, чем Елисей думал.

Один — огромный, в холке мне по грудь, — вышел на прогалину. Сел. Задрал морду к луне. Вой ударил по ушам так, что заныли зубы и дрогнуло что-то в самом нутре, там, где сердце.

— Они не уйдут, — прошептала я. Ноги сделались ватными. — Боже, они же нас съедят…

Елисей стоял на пороге. Без палки. Без ножа. Без ничего. Он расправил плечи — и вдруг стал больше, шире, выше, заполнив собой весь дверной проём. Над головой заскрипели ветви — протяжно, гулко, будто дуб потянулся следом за хозяином.

Вожак оскалился и шагнул вперёд. Шерсть на загривке встала дыбом.

И тогда Елисей ответил.

Из его груди вырвался рокот — глубинный, утробный, похожий на камнепад на речном берегу. Низкий гул, от которого у меня всё сжалось внутри, а с ветвей над нами лавиной осыпался снег. Так ревёт медведь, поднятый из берлоги посреди зимы. Так стонут вековые сосны, когда буря выворачивает их с корнем.

Голос Леса. Голос того, кто здесь хозяин.

Вожак прижал уши. Попятился — грузно, неловко, как щенок, которого ткнули мордой в пол. Жёлтые огни в подлеске дрогнули, замигали. Елисей шагнул с порога прямо на снег — босой, в одной рубахе, — и рявкнул снова, коротко и властно.

Стая рассыпалась. Тени метнулись в чащобу, ломая наст, путаясь в буреломе. Скулёж покатился прочь и затих где-то далеко, за оврагом.

Елисей постоял ещё — прислушиваясь, вглядываясь в темноту. Потом спокойно вернулся, захлопнул дверь и задвинул засов.

Я сползла по стене на лавку, чувствуя, как мелко дрожат колени. Сердце колотилось где-то в горле, никак не желая угомониться.

Елисей повернулся ко мне. Грудь его всё ещё ходила ходуном, в глазах догорал дикий, нездешний огонь — но, увидев моё лицо, он моргнул. Раз, другой. Звериное схлынуло, как вода с камня, и осталась растерянность.

Он переступил с ноги на ногу, сунул руки за пояс, вытащил, скрестил на груди — явно не знал, куда их деть. Только что был грозным наследником лесного духа, от рыка которого сыпался снег с деревьев, а теперь снова превратился в нескладного парня, слишком большого для тесной комнаты.

— Ну… это… — пробасил он, отводя взгляд. — Ушли они. Не бойся.

Я выдохнула. Попробовала унять дрожь, стиснув пальцы на краю лавки.

— Я и не боюсь. Просто замёрзла.

Он нахмурился. Огляделся — быстро, цепко, будто искал, чем бы помочь, и злился, что ничего подходящего не находит. Потом лицо его просветлело. Он метнулся к своим мешкам в углу, зашуршал там сухой травой и берестой и вернулся, держа что-то в пригоршне.

— На вот, — он ссыпал мне на колени горку сосновых шишек. Сухих, серых, прошлогодних. — Поешь и согреешься.