Суженый для Малуши или вещие сны князя Берендея

~ КТО СТАРОЕ ПОМЯНЕТ ~

Ставр выглянул в окно и поморщился: ему нужно было ехать, но в такую грозу гнать через лес вороного было опасно. Видимо, суровый бородатый старик Перун и впрямь увлекся охотою. В лес, задевая макушки вековых елей, снова перекатил гром, снова холодным светом озарилось скромное жилище ратника.

— Непогодится...

Чудо зеленое сидел на лавке в углу, и нервно вздрагивал при очередном громовом раскате, каждый раз закатывая студенистые большие глаза, дрожа всеми своими щупальцами.

— Чур меня, чур! Большая Белая Мать... — причитал он.

Видимо, у них на Альфа-Центавре таких гроз никогда и не было. Ставр вздохнул и обратился к своему собеседнику:

— Сколько мне еще повторять тебе, зеленый, что в физическом виде в грозище опасны лишь молнии — десница Перунова. Ибо это и есть субстанция неких природных электрических сил. Гром же, как таковой, опасности вообще не имеет.

— Слышали бы это ваши жрецы... Может, отпустишь, Ставрушка? Все-таки такой день! Я восьмые сутки на связь со своими не выходил. Должно быть, они меня потеряли.

— Не велика потеря. Как можно летать меж звездами и быть таким жалким трусом?

— А зачем летать? У нас в грозу никто не летает. Да и гроз у нас нет. Зато есть тысяча других, гуманных способов воспитания мужественности.

— Правда? Назови хоть один!

Тут снова как следует громыхнуло. Зеленый опять скукожился и чуть было под лавку со страху не полез. Только Ставр его за шкирятник оттуда выволок.

— Ставр, как гуманоид тебя прошу...

— Послушай, я ведь тебя силком сюда не тащил. Ты сам плюхнулся, так что не взыщи. А может, все что ни делается — к лучшему? Смотри на все, как естествоиспытатель: с долей здорового скепсиса. Ну, не знаю: прислушайся к мирозданию, к голосу вселенной и тогда девы наши, возможно, разглядят в тебе нечто большее. Рогнеда, например.

— К лучшему?! Все это негуманно, лженаучно и.… сложно. А для Рогнеды я, — Чудо зеленое с рожками. Слушай, Ставр! Помоги стать красавчиком. Вроде тебя или того же Ивана-царевича! Я в долгу не останусь. Ну тебе же все равно делать нечего.

— Охолони, зеленый! Не до дурацких шуток сейчас. Я надолго, поэтому есть захочешь, — молодцев моих из сундука кликни: они накормят.

Ратник закрыл плотнее оловянную раму, снял с полки коровий череп, проверил огниво, и, перекинув через плечо плащ, направился к двери.

— А ты? Никак опять колдовать идешь?

— Тебе-то что за печаль?

— А что, если беленькая княжна возьмет, да и догадается, что суженый ее — обыкновенный колдун?

Ставр даже остановился от такой наглости.

— Лучше бы ты дрожь в конечностях поубавил! Мой дед — Кощей Чернобогвич, — младший сын Чернобога, великого Змея Тьмы. А я — внук его...

— Ладно-ладно, Ставр, я все понял про сущность твою. На гулянье-то сходить можно?

Ратник не ответил, а оставил Чудо зеленое в горнице под лавкой.

 Ставр стоял, склонившись над черепом. Ритуальные свечи, по пять с каждой стороны, закапали белым воском старый дубовый стол, и все время гасли... из-за этого, он не мог видеть чернокнижника. Внук Кощеев кидал и кидал заветные травы в воду, где плавал старый коровий череп, а в глазницах его едва теплилась еще одна маленькая свеча. Этой свечой и был пришлый черный колдун. Ратник склонился ниже. Слова заклинания зазвучали отчетливо. Его лицо стало бледным, синие глаза сделались бесцветными, а кудри — седыми. Наконец свеча разгорелась, и в отблесках огня в воде он увидел злые желтые глаза колдуна, Малушу в дубовом венке, дубраву и испуганные раскосые глаза печенежского поимника.

 Отрок сидел на земле перед волшебным стариком. Он думал о родных ковыльных степях, о молчаливой матери, о жирном кобыльем молоке и об отце, что караулил табун от волков. Смерть стояла рядом, но парнишка делал вид, что не замечает ее. Свечи погасли. Ставр увидел все, что хотел. Ну почти все. Теперь, дело стало за его луком тугим и калеными стрелами. Молодец схватил лук и колчан. Даже тетиву не проверил. Поимник мог лишиться жизни в любую минуту. Ратник завернулся в плащ и исчез.

Малуша стояла здесь же, скрытая от чужого глаза густым молодым орешником. Она, замирая от страха, наблюдала за жертвоприношением, когда Ставр оказался у нее за спиной и вскинул лук.

 Глаза поимника увлажнились, а синяя жилка на шее забилась сильнее, когда чернокнижник поднял кинжал для удара…

— Не смотри! — крикнул ратник девице, и пустил серебряную стрелу, тут же пробившую старику печень. Княжна вскрикнула и отвернулась. Черный колдун выронил нож, скривился, пробурчал последнее проклятье и рассыпался в прах.

Поимник ломанулся бежать, а Ставр откинул лук и обнял любимую. Промедли он еще хоть мгновение, и ни отрока печенежского, ни Малуши могло бы уже не быть на белом свете. Ставр был рад, что успел.

— Куда же тебя понесло, глупая…

— А ты… Откуда ты взялся?

— Дело мое такое — колдунов по лесам гонять. Этого давно искал, да свидеться с ним не получалось. Но сама знаешь: сколько веревочке не виться, а конец будет. А ты почему здесь, а не возле отца с матерью?

— Нечего мне там делать. Не будет нам счастья, Ставрушка, пока отец дурью мается, пока Яга с дедом твоим вражду давнюю в себе копят, пока Рогнеда о тебе песни поет. Ничего у нас не слюбится.

— Знаю. Только под лежачий камень вода не течет. Может, ключ золотой назад попросить? Мой дед его у Фрязинов обронил, теперь вот сыскал, да к Яге ему не подступиться. Говорит, Яга в гневе — бешеная.

— Этого у нее не отнять. Только ключа мало. Надо что-то такое придумать, чтобы их обоих на дыбы подняло. Спрячусь я на древней земле. Ни отцу, ни бабке моей никогда на ум не придет, что кровинушка их, что в лесах жила, сиганула ото всех аж за тридевятое море. Буду Молвицу расенскую изучать. Сказывают, писана она с зеркалом.