Суженый ряженый, или Муж напрокат из сугроба

Глава 1. Предложение, от которого отказываются

— Пап, это что, шутка?

Гордей Семеныч не ответил. Он только стоял посреди горницы, огромный, седобородый, и мял в руках шапку так, будто хотел выжать из нее воду. Его пальцы, привыкшие ломать хворост и править топорища, дрожали.

— Папа!

— Не кричи, Василь, — пробурчал он, не поднимая глаз. — Не я это придумал.

— А кто? — Василиса шагнула к нему, и половицы скрипнули жалобно, будто разделяли ее негодование. — Кто придумал, что я выйду замуж за… за это? За Лесного царя? Это даже не человек!

— Для него-то ты человек, — глухо сказал отец. — И… предложение почтенное.

В воздухе повисло хрупкое молчание, разбитое треском полена в печи. Василиса медленно обернулась к окну. Туда, куда с утра не решалась смотреть.

На стекле, поверх морозных узоров, проступил четкий, невероятно сложный знак. Он выглядел как сплетение папоротниковых листьев и звериных следов, выдавленных в инее с математической точностью. Печать. Свадебная печать. А на подоконнике за стеклом, аккурат против знака, лежало колечко. Сделанное не из золота или серебра, а из чистейшего льда, внутри которого пульсировал и переливался зеленоватый свет, будто пойманный светлячок. Его принесли вороны на рассвете — целая стая, каркающая в унисон. Васька, их дворовый пес, до сих пор не вылезал из конуры, тихо поскуливая.

— Почтенное, — повторила она, и слово зазвучало как плевок. — Папа, ты в своем уме? Он же… он же Леший! У него мох вместо бороды, из-под шапки ветки торчат, а по ночам он, говорят, оборачивается медведем-шатуном! Ты представляешь себе его на свадьбе? Гостей заведет в бурелом вместо хоровода! Свадебный пир — поганки да сырые шишки! А поцелуй? Он, наверное, пахнет сыростью и гнилым пнем!

— Василиса! — Гордей нахмурился, но в его глазах не было гнева, только усталая тревога. — Не кощунствуй. Он — хозяин. Лес его. Мы — в его лесу. Воздухом его дышим, грибами его кормимся, зверем его шкуры носим. За все надо платить.

— Чем? Моей жизнью? — голос у Василисы дрогнул, но она сжала кулаки, вонзив короткие ногти в ладони. Боль помогала не заплакать. — Это уже не первый раз, папа! Или ты забыл?

Она отбросила со лба непослушную прядь темно-русых волос и начала загибать пальцы, каждый жест — отточенный, яростный.

— Во-первых, Водяной. Помнишь? Весь прошлый июнь у реки дежурил. Пел песни голосом утопленника, а потом, когда я его послала куда подальше, обиделся и устроил потоп в нашей бане! Мы потом неделю воду вычерпывали, и все полотенца пахли тиной и ракушками! Ты сам тогда матерился, что «этот болотный дурак».

Гордей смущенно крякнул, глядя в пол.

— Во-вторых, Морозко. Само зимнее беспокойство! Он не песни пел, он… комплименты делал. Ледяными буквами на окнах писал: «Василиса — снежинка». А когда я не прониклась, он за ночь всю мою прялку морозным узором покрыл, так что я месяц не могла работать! И подарки оставлял — сосульки в форме цветов. Которые таяли. В избу приносишь и потоп!

— Силач он, Морозко, — невнятно пробормотал отец. — Хозяйству полезный мог бы быть…

— Полезный?! — Василиса всплеснула руками. — Папа, он дышит, и у меня в спальне минус десять! У меня одеяло ледяной коркой покрывалось! Я просыпалась и думала — ну все, конец, заживо похоронили!

Она сделала шаг к отцу, и теперь в ее карих глазах, обычно таких спокойных и внимательных, как у лесной птицы, бушевал настоящий ураган.

— А теперь вот он. Самый главный. Лесной царь. И ты говоришь — «почтенное предложение». Что он, письмо с приглашением прислал? Нет! Он воронью почту нанял, иней-телеграмму на окне вывел! Это не предложение, папа. Это ультиматум. Приказ.

Гордей наконец поднял на нее взгляд. В его морщинистом лице, похожем на старый добрый дуб, было столько муки, что Василиса на мгновение присмирела.

— Вась, детка, — сказал он тихо, хрипло. — А что я могу? Я — лесник. Я с лесом договариваюсь. Я его уважаю, он меня терпит. Но есть вещи, о которых я никогда тебе не говорил, потому что надеялся, что тебя это не коснется. Наша семья, Василь… наши предки когда-то поселились здесь не просто так. По старинному уговору, мы — хранители этой окраины. И плата за кров и безопасность — особенная связь с лесом. Отказ от его воли — не просто обида. Это нарушение договора, скрепленного кровью. И царь этого не прощает. Я не просто боюсь его гнева — я обязан подчиниться. Иначе лес отвернется от нас навсегда. А ты… ты в лес с пяти лет бегала, как домой. Все тропки знаешь, все голоса. И не только знаешь. Ты чувствуешь его дыхание, его настроение, даже когда ветер стихает. Бабка говорила — в тебе дремлет та же сила, что и в ней, только глубже и чище. Духи это чуют. Для них ты не просто диковинка — ты родственная душа, запертая в человеческой плоти. Ты для них… ты для них как диковинка. Росла у них на глазах. Из гадкого утенка в лебедушку превратилась. Они же видят.

— Видят, что я человек! — выкрикнула она. — А не невеста для какого-то… древнего духа!

— Человек, который их не боится, — перебил отец. — Который обереги вяжет, что даже кикимору со двора гонят. Который смеется в лесу так, что эхо заливается. Для них это… магнит. Ты сильная, Василь. И они эту силу хотят заполучить. Не только из каприза. Есть старые легенды, о которых теперь только шепчутся у печки по ночам. Говорят, он может погрузить всю округу в вечную зиму, если разгневается по-настоящему. Что он когда-то наслал такой мороз, что реки стали каменными, а люди в избах замерзали с открытыми глазами. Или что целое племя лесных жителей, осмелившееся ему перечить, он превратил в ледяные изваяния, что до сих пор стоят в самой глухой чащобе и плачут ледяными слезами. Он не просто дух, Василиса. Он — закон. Древний, как сами холмы, и беспощадный, как голодная зима.

Василиса отвернулась. Ком подкатил к горлу, горячий и колючий. Она подошла к столу, схватила глиняную кружку — ту самую, выщербленную, любимую — и с силой поставила ее обратно. Не разбила. Не посмела. Это была мамина кружка.