Суженый ряженый, или Муж напрокат из сугроба

Глава 2. Рыться в прошлом

Чердак пах временем.

Не просто пылью — хотя ее тут хватило бы на целое привидение, — а именно временем. Тяжелым, густым, вобравшим в себя ароматы сушеных яблок, ладанки, дегтя от старого колеса и чего-то неуловимого, горьковато-сладкого, что остается, когда жизнь уходит в стены и бренные вещи.

Василиса прикусила язык, чтобы не чихнуть, и поставила на пол берестяной светильник-каганок. Трепещущее пламя овечьего жира бросило на стропила и завалы хлама гигантские, пляшущие тени. Они напоминали каких-то древних существ, замерших в ожидании. Ждал и сундук.

Он стоял в самом дальнем углу, под самой крышей, где паутина была гуще, а воздух холоднее. Не лаковый, не резной. Простой, дубовый, окованный по углам почерневшими от времени железными полосами. Казалось, он не просто стоял тут — он врастал в пол, сросся с домом, стал его костяной шишкой, хранящей тайну.

«На черный день, Василька… Совсем-совсем черный…»

На обратной стороне крышки, в самом углу, едва заметной вязью был нацарапан еще один знак — не оберег, а скорее, метка. Он напоминал засохший, скрюченный стебелек. Василиса провела по нему пальцем. Дерево под ним было гладким, будто его часто касались. Странное предостережение, которое теперь казалось зловещим и личным.

День сегодня был чернее сажи в печи. Чернее воронова крыла, что принесло ледяную обузу. Василиса провела рукой по крышке. Пыль легла толстым, бархатным слоем. Под пальцами проступили вырезанные когда-то знаки — не буквы, а обережные узоры: спирали, кресты в круге, волны. Бабка Акулина знала толк в защите.

Сердце заколотилось где-то в горле, глухо и тревожно. А что, если там ничего нет? Пусто? Или, что хуже, там лежит что-то такое, с чем не справиться? Что-то страшнее самого Лесного царя?

«Не бойся. Страх — это ключ, который они ищут», — вспомнился бабкин жесковатый голос. Василиса встряхнула головой, взялась за массивную железную скобу. Замка не было. Но крышка не поддавалась, будто ее заклинило.

— Ну же, — прошептала она, упираясь всем весом. — Я тебя не украсть пришла. Я… спастись. Помоги.

С третьей попытки крышка с громким, жалобным скрипом оторвалась. Из темноты пахнуло таким густым букетом запахов, что Василиса на мгновение отшатнулась. Полынь. Мята. Ржавое железо. Сухие коренья. И что-то еще… сладковато-приторное, как увядшие цветы.

Она подняла светильник и заглянула внутрь.

Там не было золота или драгоценных камней. Лежала жизнь. Нет, много жизней. Старая, выцветшая от времени рубаха, расшитая красным. Пучки трав, перевязанные нитками. Глиняная куколка без лица. Связки бересты, испещренные письменами. Несколько книг в кожаном переплете, потрескавшемся от старости. Жестяная шкатулка. И, аккуратно положенное поверх всего, словно последнее предупреждение — маленькое, совершенно высохшее соцветие, похожее на колокольчик, но странного, синевато-черного цвета. Оно лежало на квадратике пожелтевшей ткани. Василиса осторожно подняла его. Цветок был легким, как пепел, и от него всё ещё исходил тот самый сладковато-приторный запах увядших цветов. На ткани выцветшими чернилами было выведено: «Оттуда. На память. Не повторяй.» И сверху, словно страж, — большой отполированный до черноты волчий клык на кожаном шнурке.

Василиса аккуратно, с благоговейным страхом, стала вынимать содержимое, складывая рядом на старую холстину. Рубаха оказалась на удивление легкой, от нее пахло дымом и грустными воспоминаниями. Куколка была теплой на ощупь, будто только что из рук. Берестяные свитки шелестели, как осенние листья, под ее пальцами.

Она взяла первую книгу. Переплет разломился бы в руках, если бы не аккуратность. Страницы, пожелтевшие и хрупкие, как крылья моли, были исписаны гусиным пером. Рецепты. «От лихорадки», «от сглазу», «на хороший урожай». Ничего подходящего.

Вторая книга оказалась сборником заговоров. «На усмирение домового», «на удачную дорогу», «на привлечение жениха». Василиса фыркнула на последнее.

«Как раз то, что нужно. Только жених уже привлечен, да такой, что от него отбоя нет».

Она листала страницы, и отчаяние потихоньку подбиралось к горлу. Травы, заговоры, простые обереги… Все это она и сама знала, с детства помогала бабке. Ничего такого, что могло бы противостоять воле самого Леса.

— Ну, где же, — прошептала она, запуская руку на самое дно сундука. — Где твое «на черный день», бабуля?

Пальцы наткнулись на что-то твердое, плоское и холодное. Не книга. Не береста. Она вытащила тяжелый, в кожаном переплете том, потрепанный по краям. «Степенник», — прочитала она вытисненные золотом, почти стершиеся буквы. Книга о свойствах камней и металлов. Не то.

Она уже хотела отложить ее, как что-то выпало из толстого блока страниц и мягко шлепнулось на холстину. Не лист. Свиток. Маленький, туго свернутый, перевязанный выцветшей черной шелковой нитью. Береста? Нет, что-то более плотное, пергамент.

Сердце Василисы замерло, а потом забилось с такой силой, что в ушах зазвенело. Руки сами потянулись к находке. Нить развязалась легко, будто ждала этого момента. Пергамент развернулся с тихим шелестом.

И она увидела.

Это не было похоже на другие записи. Неаккуратный, торопливый почерк, местами переходящий в схематичные рисунки. Чернила местами выцвели, но слова словно жгли бумагу изнутри, такие в них была сила и… отчаяние?

«Обряд Суженого-Ряженого. На потребу в великой нужде, когда защиты нет и уповать не на кого, окромя силы своей да тоски по длани верной. Помни: взявшись за гуж, не говори, что не дюж. Выбор раз от раза тяжелее.»

Василиса застыла, впитывая строку за строкой при тусклом, пляшущем свете.

«Не живое творишь, но Оберег в образе человеческом. Не душу призываешь, но силу свою в форму вкладываешь. Плоть даешь не из плоти, а из того, что под рукой: снег зимой, глина летом, песок в поле, воск в горнице. Материю бери не где попало: снег — с перекрестка трех лесных троп, где мир тонок; глину — из-под корней одинокого камня-следовика; песок — с середины поля в полночь; воск — от свечи, что горела у изголовья всю ночь. Суть не в материи, а в Намерении чистом. Осторожно! Ибо что создашь, то к тебе навек привяжется. Не для забавы, не от скуки. Лишь для Защиты и Служения, пока нужда не минует».