Суженый ряженый, или Муж напрокат из сугроба

Глава 3. Лепка мечты под луной

Луна висела над лесом, как отполированный серебряный щит.

Не мягкий, романтичный месяц, а полная, холодная и безжалостная луна, заливающая поляну леденящим светом. Каждая травинка, торчащая из снега, отбрасывала резкую, черную тень. Каждая снежинка на поверхности сверкала, как осколок звезды. Тишина была не мирной, а напряженной, звенящей, будто весь лес затаил дыхание и слушал. И не просто слушал. Со стороны чащи, из черноты между стволами, на нее давили десятки невидимых, недобрых взглядов. Лес наблюдал. Духи бурелома и оврагов, тени под корнями, сама древесная кора — все замерло в ожидании диковинного зрелища. Словно сговорились не вмешиваться, но и не упустить ни единой детали.

Василиса стояла на краю поляны, у старой липы с раскидистыми, теперь голыми ветвями. Снег здесь действительно был нетронутым — ровный, пухлый, ослепительно белый пласт. Идеальный холст. Страшный холст.

«Ну что, — подумала она с горькой усмешкой. — Приступаем к творчеству».

Она сбросила рукавицы, вонзила голые пальцы в снег. Холод ударил по коже, жгучий и острый, заставил аж зубы свести. Хорошо. Боль поможет не сойти с ума.

— Ладно, — прошептала она снегу. — Давай знакомиться. Ты будешь… мужем. Временным. Очень временным. Не обижайся.

Она принялась сгребать снег, формируя бесформенную кучу. Получалось плохо. Снег рассыпался, не хотел лепиться. Слепить снеговика в тридцать лет — одно дело. Слепить человека в человеческий рост — совсем другое.

— Черт, да держись ты, — проворчала она, пытаясь утрамбовать основу для «ног». — Эх, если бы ты был из глины… Хотя нет. Глина — это навсегда. Ты и так должен получиться слишком… живучим.

И в этот миг, как будто в ответ на её слова, резкий порыв ветра всколыхнул верхушки сосен, и с ближайшей ели прямо на неё с громким шорохом обрушилась целая шапка снега. Василиса вскрикнула, отпрыгнула, отряхиваясь. Это не было случайностью. Это было предупреждение, лёгкая пощёчина от леса.

«Не лезь», — словно говорили скрипучие ветви. Она выпрямилась, сжала кулаки.

«Нет уж, — мысленно бросила вызов в темноту. — Мне тоже есть что сказать».

Работа шла медленно, нелепо. Она бегала вокруг бесформенной глыбы, похожей на уродливого белого медведя, впавшего в спячку, то прихлопывая снег ладонями, то отскребая лишнее ножом. Мороз щипал щеки, дыхание вырывалось клубами пара, превращаясь в ледяную пыль на ресницах. Она уже не чувствовала пальцев на ногах. Но это была не просто физическая усталость. С каждым новым комом снега, с каждым движением, будто из глубины её существа вытягивали тонкую, невидимую нить. Сначала это было похоже на лёгкую дрожь в коленях, потом — на туман в голове. Она работала, и вместе с глиной и снегом из неё уходила собственная энергия, жизненная сила, как предупреждал свиток. Руки становились тяжелее, дыхание — поверхностным. Цена. Она уже платила её.

Это было смешно. Абсурдно. Дочь лесника, практичная Василиса, посреди ночи лепит из снега мужа, чтобы отвадить лесного духа. Если бы кто-то увидел… Она фыркнула, и фырканье вышло истеричным, на грани слез.

— Ноги, — сказала она вслух, чтобы разогнать жуть. — Нужны ноги. Две. Длинные. Чтобы… чтобы быстро бегал. Если что.

Она вылепила два бесформенных столба. Получилось, как у слоненка.

— Ладно, сойдет. Главное — идея. Торс теперь. Широкий. Чтобы… чтобы мог дров нарубить. И медведя, если что, отогнать.

Она начала наращивать снежную массу, создавая подобие плеч, груди. Работа увлекла. Руки двигались автоматически, разум отключился, остались только базовые команды: тут — шире, тут — ровнее. Постепенно бесформенная глыба стала напоминать нечто человекообразное. Грубое, примитивное, но уже с намеком на мощь.

Потом пришла очередь головы.

Василиса замерла, комок снега в руках. Голова. Лицо. Какое оно должно быть? У нее в голове не было образа. Только ощущение. Она слепила шар, водрузила его на «плечи». Потом, почти не думая, большими пальцами продавила две глубокие впадины для глаз. Потом — продольную полосу для носа. Прямую, твердую линию для рта.

Она отступила на шаг, чтобы посмотреть.

На нее смотрело снежное лицо. Безликое, пустое, с черными дырами глазниц. Оно было… жутким. Как идол, которого боятся даже язычники. Это была не защита. Это было пугало.

В груди что-то сжалось, холоднее снега. Нет. Так нельзя. Это не сработает. Он — оно — должно быть… другим. Хоть немного человечным. Хоть чуточку не таким страшным.

— Ладно, — шепнула она, подходя ближе. — Давай договоримся. Я не скульптор. Но я… постараюсь.

Она кончиками пальцев, уже почти не чувствуя их, стала сглаживать резкие грани. Сделала скулы менее резкими, смягчила линию подбородка. В глазницы положила два маленьких, круглых камешка — темных, гладких, как мокрый гранит. Они сразу оживили лицо, придали ему… внимание. Пустое, но внимание.

И тут ее прорвало.

Слова, которые клокотали внутри с тех пор, как отец объявил о сватовстве с тех пор, как она прочитала свиток, полезли наружу. Тихо, срывающимся шепотом, обращенные к этой снежной маске.

— Слушай сюда, — начала она, обходя фигуру, поправляя неудачный изгиб «плеча». — Ты должен быть сильным. Не абы как, а… чтобы мог избу на плечах унести, если нужно. Но не хвастаться этим. Просто… знать, что можешь.

Она отколола лишний снег с торса, делая его уже, атлетичнее.

— И руки… чтобы руки были сильные, но… нежные. Понял? Чтобы дров нарубить — да, но и… и прядь волос со лба убрать, не испугав. Чтоб знали в них разницу между врагом и мной.

Шепот становился громче, набирал силу. Она уже не просто лепила. Она творила. Злилась. Мечтала.

— Глаза… чтобы ясные. Чистые. Чтобы во взгляде не было лжи. Чтобы смотрел прямо. И… и чтобы видели меня. Не дочь лесника, не диковинку. Меня. Василису. Со всеми моими тараканами, с упрямством, со смехом, когда смешно, и злостью, когда всё достало. Чтобы твой взгляд, когда он падает на меня, был таким же, как на самое большое чудо в этом лесу. Чтобы ты видел не просто девушку, а целый мир — мой мир, со всеми его тенями и светом.