Суженый ряженый, или Муж напрокат из сугроба

Глава 4. У порога

Ее разбудил скрип.

Не стук, не шум, а именно скрип. Тот самый, который издает свежий, крепкий снег под тяжелым, но осторожным шагом. Только шагов не было слышно. Был один долгий, протяжный, почти мучительный скрип, будто кто-то очень большой и очень легкий медленно проворачивался на месте прямо у двери.

Василиса открыла глаза. В щели ставен пробивался сизоватый свет раннего утра. В доме царила неестественная тишина — даже отец не храпел. И скрип повторился. Снова. Прямо за дверью.

Сердце ушло в пятки, а потом рванулось обратно, колотясь где-то в горле. Она замерла, уставившись в потолок. «Не может быть. Не может быть. Это ветер. Это Васька, пес, чешется о косяк…»

Из-за перегородки донесся приглушенный металлический лязг. Отец. Он уже не спал. И уже взял топор. Василиса сорвалась с постели, на ходу натягивая поверх ночной рубахи первую попавшуюся под руку шерстяную кофту. Ноги сами понесли ее к сеням.

Гордей уже стоял у тяжелой дубовой двери, прижавшись к косяку. В одной руке — топор, опущенный острием вниз, но готовый взлететь в любой момент. Другая рука лежала на щеколде. Он был бледен, как снег за окном, и вся его мощная фигура выражала не ярость, а животный, леденящий ужас. Он молча кивнул в сторону двери, и его глаза говорили ясно: «Там что-то есть».

Скрип раздался снова. Теперь ближе. Прямо за дверным полотном.

— Кто там? — громко, сдавленно спросил Гордей. Голос его дрогнул.

В ответ — тишина. А потом… шорох. Тот самый, который издает мех, когда его набрасывают на плечи. Шорох знакомый. Шорох отцовского тулупа, который вчера вечером висел на вешалке в сенях!

Гордей метнул на дочь взгляд, полный немого вопроса. Василиса, сама не зная зачем, отрицательно покачала головой. Нет, она не брала тулуп. Она вообще с вечера не выходила.

Отец сглотнул, сжал топорище так, что костяшки побелели. Медленно, сантиметр за сантиметром, он начал отодвигать тяжелую железную щеколду. Скрип железа по дереву прозвучал оглушительно в тишине.

— Отец, не… — начала Василиса, но было уже поздно.

Гордей рванул дверь на себя и шагнул вперед, загораживая проход своей тушей, занесенным топором.

И застыл.

Василиса, выглядывая из-за его спины, увидела то, от чего весь мир сузился до размеров крыльца, а воздух стал густым, как кисель.

На пороге стоял мужчина.

Высокий. Очень высокий, на полголовы выше Гордея. Широкоплечий. На нем был накинут тот самый, отцовский, овчинный тулуп, наброшенный на плечи, как плащ. Из-под полы тулупа виднелись простые холщовые портки, промерзшие и жесткие. На ногах… на ногах не было ничего. Он стоял босой ногами на снегу, покрывавшем крыльцо. Но самое жуткое было не это.

От края крыльца до порога лежал ровный, нетронутый снежный покров. Не было ни одного следа. Ни отпечатка босой ноги, ни тропинки от калитки. Словно этот человек не пришел, а материализовался прямо здесь, из утреннего воздуха и инея.

Василиса медленно, с трудом подняла глаза на его лицо.

У него были темные, почти черные волосы, в которых запутались кристаллики инея, сверкавшие в утреннем свете. На его длинных, темных ресницах тоже лежал иней, но под ними глаза были живыми и ясными. Кожа казалась холодной, матово-бледной, как у мраморной статуи, но на щеках, вопреки всему, лежал легкий, едва уловимый румянец — не от мороза, а словно от внутреннего тепла.

Лицо — бледное, но не болезненное, а словно высеченное из мрамора, с резкими, но правильными чертами. И глаза… Боги, глаза. Ясные. Невероятно ясные, светлые, серо-голубые, как небо перед снегопадом. Они были широко раскрыты и смотрели прямо на них с бесстрашным, бездонным любопытством младенца, впервые увидевшего мир. В них не было зла. Не было страха. Было лишь чистое, незамутненное внимание.

Это было лицо с поляны. Ожившее, обретшее плоть, цвет, теплоту дыхания, парящего на морозе. Но в этих глазах не было камней. Там была жизнь.

Гордей молчал, парализованный. Топор в его руке бессильно опустился еще ниже.

Мужчина на пороге перевел этот ясный, изучающий взгляд с лесника на Василису. Остановился на ее лице. И в его глазах что-то щелкнуло. Озарилось пониманием, глубоким и безоговорочным.

Он открыл рот. Из него вышел пар. Пар теплый, живой, как у любого человека на морозе. И голос. Низкий, немного скрипучий, будто давно не использованный, но удивительно мягкий.

— Твоя, — произнес он, глядя только на Василису.

Слово повисло в воздухе.

— Ч-что? — выдавила из себя Василиса. Ее голос прозвучал пискляво и глупо. Внутри все перевернулось. Она узнавала каждую черту, каждую линию, которую сама же и вылепила в отчаянии. Но видеть это живым, дышащим, смотрящим на нее с такой первозданной ясностью… Это был не просто шок. Это был ужас, смешанный с изумлением и каким-то диким, необъяснимым влечением. В груди сжалось ледяным узлом, ноги сами понесли ее бы назад, но взгляд приковало к его лицу. Она хотела крикнуть, отшатнуться, убежать — и в то же время… замерла, завороженная.

Мужчина медленно, словно проверяя каждое движение, поднял руку и приложил ладонь к своей груди, чуть левее, точно туда, где под тканью и воображаемой плотью должно было лежать серебряное кольцо.

— Я. Твой. — сказал он отчетливо, как учат слова. Потом его брови чуть сдвинулись, в глазах промелькнула тень какого-то внутреннего поиска. — Муж. Меня зовут… — он сделал паузу, и эта пауза была живой, полной мучительных усилий что-то извлечь из пустоты. — Снегур? — произнес он наконец, и это прозвучало как вопрос к самому себе, как смутная догадка.

В Гордее что-то сорвалось. Он ахнул, отшатнулся назад, втискивая Василису в сени, и снова занес топор. Лицо его стало багровым.

— Что ты за нечисть?! Как посмел тулуп мой надеть?! Иди прочь, пока цел! — зарычал он, но в рыке слышалась паническая дрожь.