Суженый ряженый, или Муж напрокат из сугроба

Глава 5. Первый день супружества (которого нет)

В избе пахло горелым.

Горела каша. Не сильно, нет. Просто дно чугунка отдало на волю божью тонкий, едкий и совершенно бесповоротный запах прилипшей и превратившейся в уголь пшеницы. Этот запах висел в воздухе третьим, незваным и очень раздражительным членом их неловкого утра.

За окном двор был непривычно тих. Васька, обычно снующий у порога в ожидании подачки, забился в самый дальний угол конуры и оттуда лишь временами доносилось его тревожное поскуливание. Куры не копошились у крыльца, а жались к забору, нахохлившись, будто чуяли в воздухе недоброе. Даже воробьи, вечно драчливые, не прилетали к кормушке. Мир вокруг избы словно затаился, не понимая, как относиться к новому обитателю, чье присутствие нарушало привычный, вековой уклад.

За столом, натянутый как тетива, сидел Гордей. Он методично, с угрожающей медлительностью, ел из своей миски ту самую кашу, что не успела подгореть, и не отрывал взгляда от Снегура. Взгляд этот был тяжелым, как гиря, и выражал целую гамму чувств: от недоверия до бессильной ярости, от страха до какого-то ошарашенного любопытства. Он молчал. И это молчание было громче любых криков.

Василиса, сидевшая напротив отца, пыталась раствориться в стене. Щеки горели от стыда и нервного напряжения. Она украдкой, быстрыми взглядами, наблюдала за фигурой, стоявшей у печи.

И каждый раз ловила себя на странном. Её бесила его неуклюжесть, его буквальность, весь этот хаос, что он принес в её упорядоченный мир. Но когда он с такой сосредоточенной серьезностью разглядывал чугунок, словно это была величайшая загадка мироздания, в груди у неё что-то предательски ёкало. Это же её мечта. Воплощенная, живая, хоть и сделанная из снега и отчаяния. И в его неловкости была какая-то щемящая, невыносимая милота, от которой тут же хотелось отмахнуться, как от опасной мысли.

«Нет, — строго говорила она себе. — Он инструмент. Опасный и неудобный. Нельзя забывать».

Снегур изучал чугунок.

Он склонился над печуркой, его ясные глаза были пристально устремлены на черное пятно на дне котла. Он смотрел так, будто перед ним не подгоревшая каша, а сложнейший магический артефакт. Его пальцы, странно умелые и аккуратные для существа, слепленного на коленке, сжимали ручку ухвата. Он, по просьбе Василисы («Помоги снять, только осторожно!»), пытался вытащить котелок из печи.

Проблема была в том, что его понимание «осторожно» и «помочь» явно формировалось где-то в иной реальности, где физические законы носили рекомендательный характер.

— Просто… потяни на себя, — прошептала Василиса, чувствуя, как назревает катастрофа. — Легонько.

Снегур кивнул, приняв информацию. Его лицо выразило сосредоточенность. Он потянул.

Ухват в его руке скрипнул жалобно. Чугунок, весом добрых пять килограммов, сорвался с места как пушинка и, описав по воздуху короткую дугу, полетел прямиком на стол.

— А-а-а! — вскрикнула Василиса, вжимаясь в спинку лавки.

Гордей, не меняя выражения лица, молниеносно швырнул свою деревянную ложку в сторону, поднял руки и поймал летящий котелок за обе ручки, как мяч. Горячее железо шипяще коснулось его загрубевших ладоней, но он даже не поморщился. Только поставил чугунок на стол с таким глухим стуком, что все миски подпрыгнули.

— Крепкий, — оценивающе произнес Снегур, глядя на отца с новым уважением. — Ловкий.

— Ты, — процедил Гордей, глядя не на него, а в стену, — если еще раз так «поможешь», я тем же ухватом тебя по башке огрею. Понял?

Снегур задумался. Брови его слегка сдвинулись.

— «Огрею» — это нанесу удар? — переспросил он с искренним интересом. — Зачем? Я же не враг. Я — защитник Василисы.

Гордей безнадежно махнул рукой, сгреб свою миску и ложку и ушел в сени, хлопнув дверью. Оттуда тут же донесся звук точильного камня — отец с яростью принялся точить топор. Видимо, чтобы не точить зубы.

Василиса закрыла глаза. Голова действительно начала раскалываться.

— Садись, — сказала она устало, указывая на место отца. — Ешь. Только… смотри, как я. И повторяй.

Она показала, как держать ложку. Снегур взял свою — крепкую, березовую — и тут же, с тихим хрустом, раздавил ее в кулаке. Древесина рассыпалась щепками.

Они оба уставились на его руку. Он разжал пальцы, посмотрел на обломки с легким недоумением, как на внезапно ожившую и самоуничтожившуюся вещь.

— Слабая, — констатировал он.

— Ты сильный, — поправила его Василиса, чувствуя, как ее терпение дает трещину. — Силой нужно управлять. Иначе… иначе ты все сломаешь.

Он кивнул, впитывая урок. Она дала ему свою ложку. На этот раз он взял ее так осторожно, словно это была крыло бабочки. Поднес ко рту. Каша с ложки упала обратно в миску. Он нахмурился. Попробовал еще раз — тот же результат. Его лицо, такое серьезное и сосредоточенное, было одновременно нелепым и трогательным.

— Вот так, — Василиса взяла его руку в свою, направляя движение. Его пальцы были теплыми и совершенно реальными. Она резко одернула руку, как от огня. — Сам попробуй.

Он попробовал. Получилось. Он отправил ложку каши в рот, прожевал. Его лицо ничего не выразило.

— Питательно? — спросила Василиса.

— Горячо, — ответил он. — И… имеет консистенцию. — Он, кажется, был доволен, что нашел подходящее слово.

Завтрак прошел в мучительном молчании, нарушаемом только скрипом зубов Василисы (она ела, стиснув их от напряжения) и аккуратным, слишком правильным стуком ложки Снегура о глиняный край миски.

После еды Василиса, пытаясь вернуть хоть каплю нормальности, взялась за обычные дела. Налила в таз теплой воды, чтобы помыть посуду. Снегур встал рядом, наблюдая.

— Надо помочь, — заявил он.

— Не надо, — быстро сказала она. — Сиди. Смотри. Учись.

Но он уже протянул руку к губке. Его движение было резким. Он не просто взял губку — он вонзил в нее пальцы, и таз с водой, стоявший на табурете, опрокинулся. Грязная, теплая вода хлынула на пол, растеклась лужами, залила половицы и добежала до печки, вызвав шипение.