Суженый ряженый, или Муж напрокат из сугроба

Глава 6. Визит незваного гостя

В тот день ветер стих. Совсем.

Это было первое, что заметила Василиса, выглянув утром в окно. Ни малейшего шевеления в ветвях сосен, ни поземки, ни скрипа. Воздух стоял неподвижный, густой и холодный, как ледяное стекло. Даже дым из печной трубы поднимался строго вертикально, белой, застывшей колонной, будто и ему было запрещено нарушать эту мертвую тишину. Лес замер. Выжидал.

Беспокойство, липкое и холодное, скреблось у нее под сердцем с самого утра. Она пыталась заглушить его делами: растопила печь, замесила тесто на хлеб, выгнала наконец из конуры напуганного Ваську и налила ему молока. Снегур, как тень, следовал за ней из угла в угол. После вчерашнего «потопа» он стал осторожнее, но его попытки помочь все равно заканчивались маленькими катастрофами: он раздавил три яйца, пытаясь аккуратно перенести их из лукошка на стол, и чуть не снес дверь в кладовку, просто потянув за скобу.

— Сиди, — сказала она ему в пятый раз, уже без раздражения, просто устало. — Просто смотри.

Он послушно садился на лавку у печи, складывал свои большие, умелые (и такие разрушительные) руки на коленях и смотрел. Его ясный, изучающий взгляд был тяжелее любой физической помощи. Он видел все: как дрогнула ее бровь, когда тесто плохо отставало от рук, как она вздрогнула от внезапного треска полена в печи, как она непроизвольно косилась на окно, на ту мертвенно-неподвижную картину леса.

— Ты боишься, — констатировал он тихо, без осуждения, просто как факт.

— Не боюсь, — автоматически солгала она, с силой шмякая тесто в квашню.

— Твое сердце бьется чаще, когда ты смотришь туда, — он кивнул в сторону окна. — И пальцы сжимаются. Это признаки страха или повышенной готовности к бегству.

— Это признаки того, что я не люблю, когда за мной наблюдают, — буркнула она, накрывая тесто тряпкой.

Он задумался.

— Но я же тоже наблюдаю за тобой. Постоянно.

— Это другое! — выпалила она и тут же замолчала, потому что сама не понимала, чем это «другое». Тем, что он часть ее? Тем, что от него пока не пахло угрозой? Тем, что его глаза, такие ясные, вызывали странное доверие, смешанное с леденящим ужасом?

В этот момент Васька, мирно лакавший молоко у порога, вдруг взвыл. Коротко, жалобно, по-волчьи. Шерсть на его загривке встала дыбом. Он шарахнулся от двери, поджал хвост и, пятясь, скрылся под лавкой, откуда донеслось тихое, испуганное поскуливание.

В избе стало тихо. Даже печь словно перестала потрескивать.

И тогда снаружи раздался стук. Не кулаком в дверь. Не палкой в косяк. А один-единственный, отчеканенный, металлический удар — будто кто-то ударил медным посохом о ступеньку крыльца. Звон прокатился по бревнам дома, заставив вздрогнуть глиняную посуду на полках.

Гордей, чинивший в углу сети, медленно поднял голову. Его лицо стало каменным. Он отложил челнок, встал. Его рука, только что ловко управлявшаяся с иглой, бессильно опустилась на стол, ладонью вниз. Взгляд его встретился с взглядом дочери. В нем не было вопроса. Был только приговор: «Он пришел».

Снегур тоже поднялся. Неспешно, как поднимается туча перед грозой. Он не выглядел испуганным. Скорее… сосредоточенным. Его тело, такое неуклюжее в быту, теперь казалось собранным, готовым к действию. Он шагнул, встал между Василисой и дверью. Это было не обдуманное решение. Это был чистый инстинкт, вшитый в него ее же словами: «чтобы защищал».

— Открой, лесник, — прозвучал голос снаружи. Негромкий, но настолько четкий, что каждое слово было слышно сквозь толстые бревна, как будто говорящий находился в самой горнице. Голос был низким, бархатным, и в этой бархатистости таилась сила зимней бури. — Не заставляй ждать.

Гордей тяжело вздохнул, подошел к двери, откинул щеколду. Дверь распахнулась.

В проеме, заливаемым тусклым белым светом безветренного дня, стоял Охотник.

Он был высок и строен, одет не по-зимнему легко: темно-зеленый кафтан, расшитый серебряной нитью, напоминавшей морозные узоры, мягкие сапоги до колен из какой-то странной, мерцающей кожи. На плечах — короткая накидка из шкуры рыси, живой, янтарный взгляд которой теперь замер на его собственных плечах. В руке — длинный посох из темного, почти черного дерева, с набалдашником в виде спящей совы.

Но все это Василиса заметила потом. Потому что сначала она увидела его лицо и глаза.

Лицо было не старым и не молодым. Худое, с резкими, благородными чертами, бледное, как пергамент. Темные, почти черные волосы, заплетенные в несколько сложных кос, падали на плечи. И глаза… Боги. Глаза. Они горели, как два куска прозрачного янтаря, в которые попали солнечные лучи. Яркие, неестественно светящиеся изнутри, лишенные зрачков. В них не было ничего человеческого. Только древняя, бездонная холодность и любопытство хищника, рассматривающего диковинную мошку.

Лесной царь. В своей почти человечьей личине.

Он стоял на крыльце, и снег под его ногами не проваливался. Он как будто не весил ничего. Воздух вокруг него не колыхался, а как будто кристаллизовался, и каждый вдох отдавал лёгкой ледяной иглой в груди.

— Мир дому твоему, Гордей Семеныч, — произнес он, и губы его тронула легкая, вежливая улыбка. В ней не было тепла.

— Мир… и тебе, — глухо ответил лесник, отступая, чтобы дать войти. Правила гостеприимства, даже для такого гостя, были святы.

Царь переступил порог. Он вошел плавно, бесшумно, и с его появлением в избе стало холоднее. Пламя в лампаде на столе заколыхалось, съежилось. Он окинул взглядом горницу, и этот янтарный взгляд скользнул по Василисе, заставив ее похолодеть изнутри, будто ее облили ледяной водой. Потом взгляд остановился на Снегуре.

И замер.

Тишина в горнице стала густой, давящей. Василиса видела, как в янтарных глазах что-то меняется. Сначала легкое недоумение. Потом — узнавание иного рода. Не человека, а… явления. И наконец — презрительное, ледяное развлечение.